«Марафон Современной Музыки-99» или приключения в "Злата Праге"

Года, к суровой прозе клонят,

Года, шалунью рифму гонят.

(кто-то из классиков) 

"...Господи, ну какой чёрт меня дёрнул связаться с этими людьми?! Говорил же я себе сто раз: больше в Азию ни ногой! Чего только не навидался в этой Индии! И вот на тебе! Азербайджанцы. И где - на Международном Марафоне Современной Музыки! А дирижерствую - Я! Опозорюсь на всю Прагу. И поделом мне - ведь говорила жена: не связывайся с ними, грузинка - сердцем чует. Они этих азербайджанцев хорошо зна..." - мрачные думы австрийского дирижёра и композитора Роланда Фрайзитцера прервало громкое песнопение:

- Ай нанай-нанааай!!! А вот что у меня ееесть!!! - дирижёр удивлённо приоткрыл глаза, и увидел фаготиста Самира, огромную детину с лысой головой и с детской душой, танцующего с банкой пива в руках в коридоре… самолета швейцарских авиалиний "Swissair", выполняющего рейс Баку-Цюрих. Самир долго сидел, облизываясь и робко посматривая на стюардессу, которая раздавала еду и питье, а когда ему шепнули, что, оказывается всё это бесплатно(!), он собравшись духом попросил-таки у неё пива. И вот получив долгожданную баночку, искренне ликовал:

- А я никому не дааам!!!

Его ликование длилось недолго, получив испепеляющий взгляд от дирижёра, фаготист упал на своё кресло и сосредоточенно принялся сосать содержимое банки.

"Обезьяна" - подумав Роланд откинулся на свое место - "Что я скажу Тарнопольскому? Он разбубнит по всей Москве! Эх, Москва! Kакие были времена! А как мы резвились с Н.К.?"

Тут рядом с ним прошла стюардесса со своей элегантной походкой, и дирижёр отбросив апатические мысли на несколько секунд, высунул голову за нею. Вместе с ним высунул голову и Эльмир Мирзоев (композитор и художественный руководитель ансамбля "SoNoR"), который сидел в паралельном ряду, только с левой стороны коридора. Оба благоговейно посмотрев вслед за элегантностью, вздохнули в унисон, и погрузились дальше в свои тяжёлые раздумия.

Оставив их в своих креслах той ноябрьской ночью 99-го года на небе Центральной Европы, мы спустимся не бренную Бакинскую землю, и вернемся на некоторое время назад...


Ансамбль

После нескольких лет существования, нескольких мини-фестивалей и гастролей мы, ансамбль современной музыки "SoNoR", почувствовав вкус небольшой славы (особенно после Тифлисского фестиваля современного искусства "GIFT"), слегка "оборзели" и даже в чайхану ходили с чувством собственного, авангардного достоинства. Как известно, на Востоке многие дела решаются в чайхане, так и мы обсуждали свои дальнейшие планы именно там. Именно на пути к чайхане нас иногда ловил маленький черноволосый человек по имени Алик и начинал буквально умолять:

- Ребята, я вас очень уважаю! Как музыкантов! Такие вещи играть... Возьмите и меня к себе! Я всё сделаю, землю грызть буду! Я музыкант, я хочу расти, надоело мне в цирке(!), понимаете! Я хочу играть серьезную музыку!

Мы с уважением (он был лет на 10 старше всех нас), хотя и с удивлением его слушали и отмахивались:

- Да, да, Алик... Всё ок. Почему нет? Как-нибудь...
- Вы мне только скажите... Всё брошу...
- Да, обязательно...
- Землю грызть...

И так множество раз. Никто про него ничего толком не знал, кроме того, что он играет на ударных инструментах в цирковом оркестре. И в общем-то никто не воспринимал его всерьёз, тем более что у нас в приглашенных ударниках сидел сам "зверь" Борис Пашкин из Государственного Симфонического Оркестра. Никому и в голову не приходило использовать многогранный талант Алика "грызть землю", но судьба-шалунья распорядилась иначе.

Жарким летом 99-го года Эльмир Мирзоев (наш худрук) выиграл конкурс композиторов в Чехии, и ему представили возможность авторского концерта в Марафоне Современной Музыки в Праге. Причём с любым составом и дирижёром, с которым он пожелает. Не у каждого композитора в жизни выпадает такой шанс, и Эльмир решил "оторваться по полной". То есть "заказывать" не какой-нибудь состав из Европы, а вести в Прагу родной "SoNoR" в полном составе! С друзьями, так сказать - веселей. Срочно был созван "консилиум" в чайхане, и вскоре бил ясен состав музыкантов.
Это были (как основной состав):
Низами – кларнетист с "трофейным", похожим на канализационную трубу бас-кларнетом, изготовленным чуть ли не в XIX веке (“золотозубым” его еще назовут на этом фестивале в Праге две прекрасные менеджерши из московской «Студии Новой Музыки»: Женя и Вера);
Ровшан ("Рожка" или даже "Рожа") - гитарист, мудрец местного масштаба;
Фарида - вокалистка, говорящая на нескольких языках, хохочущая на всю улицу пышногрудая, весьма экзальтированная солистка Оперного Театра;
и я - ваш покорный слуга, пианист.
Далее – струнники (хрупкая скрипачка Соля, юный альтист Фуад, который годами позже сам станет дирижером, обучаясь этому искусству в Кёльнской консерватории и др.), духовики (где присутствовал уже знакомый вам из авиарейса Баку-Цюрих веселый фаготист-толстяк Самир, словно соответствующий габаритами своему инструменту),арфистка, ударник – тот самый Боря Пашкин из Симфонического Оркестра.
Особняком стояла канонистка (канон - народный инструмент, похожий на венгерские цимбалы или на славянские гусли). Найти канониста, который мог бы играть под руку дирижёра, да ещё современную музыку - это из разряда ненаучной фантастики. Эльмир, про это тогда ещё не знал, может быть смутно догадывался, однако ему еще предстояло полностью вкусить все эти прелести на своём горьком опыте.

И наконец - дирижёр. Об этом герое нашего рассказа следует рассказать отдельно.
Роланд Фрайзитцер, австрийский подданный, композитор, дирижёр, сын высокопоставленного дипломатического работника в Москве, («истинный ариец»), превосходно говорил на русском, отлично знал себе (ну и нам) цену. Крупный из себя, с рыжей бородкой, баловень московского бомонда и женщин (по его разговору несколько раз педалировался намек, что он имел не очень-то музыкальную связь с российской поп-звездой Н.К.), Роланд всегда лениво курил сигареты "Parisienne", чем видимо думал произвести на нас впечатление. Иногда это ему удавалось – гитарист Ровшан покуривая свою вонючую, без фильтра "Астру", косо посматривал на пачку "Parisienne", как на метеоритный обломок, упавший с небес. Летом 99-го года пачка фирменных сигарет стоила около четверти нашей зарплаты, но сигареты были не единственным пунктом роландовского снобизма.
Особенно он кичился всевозможными связями в музыкальных кругах в Москве и в Европе: "...Звонит, значит, мне Тарнопольский [Имеется ввиду Владимир Тарнопольский (1955), композитор и художественный руководитель московского ансамбля «Студия Новой Музыки», который тогда, в 99-ом году прославился своей самой масштабной работой – оперой “Wenn die Zeit über dir Ufer tritt” («Когда время выходит из берегов»), написанной по заказу Мюнхенского биеннале.], и говорит: Роланд, милый, помоги. Ну и я...". А потом он устало и свысока посматривая на нас, говорил о постановке "Лулу" Альбана Берга, а на лице было написано: "ну что эти овцы поймут в "Лулу", хотя бы пусть имя услышат".
Причиной же этого предвзятого отношения была, конечно же фраза, случайно ляпнутая кларнетистом Низами, в первый день приезда дирижера, когда они вместе с Эльмиром с ним встретились. Встретились, значит, два композитора, один дирижёр, другой художественный руководитель, ходят по улицам, интеллектуально общаются, знакомятся, так сказать, а рядом ходит Низами, и хочет о себе напомнить, типа "я тоже тут". И вот когда речь заходит о музыке Крамба (George Crumb), или что-то вроде того, вдруг Низами влезает в разговор:

- Роланд (по имени, как будто они с ним пили на брудершафт), а на австрийском языке буква "Ö" есть?

Такой фантастически неуместный и идиотский вопрос мог придумать только Низами, и дирижёру показалось, что над ним просто подшучивают, и это на 22-й минуте его приезда! Роланд ещё подумал, наверное, что это всё подстроил Эльмир, и в лице изменился. Эльмир постарался "замят" не очень ловкую ситуацию, скоропостижно что-то выговаривая, и вскоре дирижёр понял саму сущность Низами: перед ним стоял "шут гороховый" в "авангардном" варианте, который мог своими позорными шуточками испортить самые серьёзные разговоры. Причём, "перевоплощение" в шута происходило сразу же после вынимания кларнета изо рта. Для того, чтоб он опять стал похож на человека, надо было ему запихнуть кларнет обратно в рот. Но это Роланду ещё предстояло узнать. А пока он начал думать, что весь состав ансамбля состоит из шутов и скоморохов.
Всё это ещё произойдёт в ноябре, как прелюдия предстоящего, настоящего шока для дирижера, о котором я расскажу позднее, а пока мы собирали состав музыкантов для Праги.
Спонсором всего проекта был некий американский фонд, который оплачивал нам билеты, суточные, визы (которые вообще-то должны были получить в Тифлисе - посольства Чехии в Баку тогда не было, но впоследствии из-за большой суеты нам пришлось получать их непосредственно в аэропорту Праги), причём за каждую копейку надо было отчитываться, предоставляя чек даже за поход в платный туалет.

Надо ли говорить, с какой осторожностью выбирали каждого участника? Никто не должен был "ударить в грязь лицом" в смысле профессионализма, ведь Азербайджан должен был выходить на европейскую "авангардную" арену, наряду с Великобританией, Германией (которую представлял композитор с весьма любопытной фамилией Goebbels), Чехией, Россией, Литвой и т.д., да ещё за каждую копейку предоставлять доказательство. О выбывания из поездки, невыезда после предоставления гранта (денег) на поездку и речи быть не могло, за такие штучки можно было загреметь в «черный список» фонда. За выполнением всех процедур следил сам(!) "серый кардинал" - глава отдела искусств фонда, музыковед Селимханов. Имя его произносилось шепотом, так как его гнева опасались многие.


Ударник


Всё вроде шло хорошо, но тут главный дирижёр симфонического оркестра (где работали некоторые из участников нашего ансамбля) вспомнил, что он должен сказать своё "веское слово" и запретил Боре Пашкину выезжать, дескать, он ему "позарез" нужен. Пашкин после маленького бунта сдался, и ансамблю пришлось искать другого ударника. Ударники, которые могут обращаться с колоколами, кастаньетами, вибрафоном, маримбой, ксилофоном, литаврами наряду с барабанами, тарелками, треугольником, том-томом, там-тамом и гонгом, да ещё читающие партитуру под руку дирижёра в дикой природе не водятся, таковых надо выращивать на просторных, экологически чистых вольерах с родниковой водой, как племенных быков.
Такого "быка" предстояло найти за короткое время. Все кандидатуры отпали на "совете" в чайхане, некоторые не "потянули бы" свою партию, некоторые были "психологически несовместимы" и т.д., и тут вдруг перед чайханой опять "материализовался" Алик из цирка:
- Ребята, я всё сделаю, грызть землю буду…
И тут пробил его "звёздный" час! Поскольку его никто толком не знал, а "лялякать" он умел отменно, случилось то, чего и следовало ожидать: через день на стол "серого кардинала" легла бумага со списком окончательного состава ансамбля, и там значилось имя Алика! Сам же Алик, взяв все свои партии, клятвенно заверив всё выучить и "вылизать" до приезда австрийского дирижёра, исчез. Начались рутинные бюрократические "утряски" - паспорта, суточные, билеты, визы, бронирование отеля. Как говориться, Рубикон был пройден и все мосты были сожжены...
Прошло три месяца…
В начале осеннего месяца ноября Баку посетил-таки наконец, долгожданный Роланд Фрайзицер. Все организационные заморочки были позади, дело оставалось за репетициями. Поступила команда "свистать всех наверх", и тут выяснилось, что Алика "в наличии" нет. Смутные сомнения начали "по-пластунски" подползать к Эльмиру. Он всячески "отряхиваясь" от них, начал звонить всем, и в конце-концов нашёл Алика где-то в цирке. Алик долго не верил тому, что пришла пора репетировать, и спрашивал что-то типа: "а что играем?", наконец вспомнив своё высокопарное обещание на счёт "земли", приехал её "грызть".


“Кошмарный сон” дирижёра

Для репетиций была арендована немецкая Кирха в Баку. Алик приехав кажется, в первый раз в жизни туда, робко остановился. Посреди Кирхи сидел Низами и с помощью своего бас-кларнета издавал потусторонние вопли. Местный мудрец Рожка с умным видом застыл со своей гитарой над нотами, и был похож на несуществующую скульптуру Родена "Ровшан с гитарой". Посреди зала с полупомешанным взглядом блуждала Фарида и "раскрывала" голос: "О-о-о!!... хм-м... А-аа... Уу-а-а-а!!!". А позади стояла целая батарея ударных инструментов, среди которых, видимо и надо было ему - Алику - стоять.
Пока Алик удивлённо рассматривал музыкальный инструмент под названием маримбафон, в дверях торжественно появился Роланд Фрайзитцер. Легко и свободно взобравшись на "пьедестал", он принял позу "гениальный дирижёр знакомится с предоставленным материалом" и начал изучать "выросшую" перед ним "флору и фауну", то бишь нас. Одарив нас на несколько секунд своим высокомерным взглядом, Роланд понял, что надо менять тактику, ибо никому до него не было дела: я обозначал на струнах внутри рояля точки для флажолет, Низами исподтишка разглядывал прелести скрипачки Соли, Ровшан всё ещё был "под влиянием" Родена, а Алик открыл для себя совершенно новый инструмент - литавры, и тщетно пытался понять его предназначение. Одна только Фарида с обычным глубоким (до пупка) декольте сидела прямо перед ним и уставилась на него своими преданными глазами, что собственно, ему отнюдь не помогало концентрироваться.
Поменяв тактику, Роланд выбрал позу "гениальный дирижёр толкает вступительную", и начал поучительную речь о том, "как должны мы быть счастливы, что участвуем в таком проекте" (естественно, под Его чутким руководством), "и как нам"... (тут Ровшан пришёл в себя и зевнув, осмотрелся по сторонам) ..."надо показать"... (Ровшан вытащил пилку для ногтей и принялся ухаживать за своими "главными" гитарными ногтями)... "в Европе свой уровень"... (тут грянул гром среди ясного неба - большая тарелка выпала с рук Алика, и со страшным грохотом покатилась прочь, Алик побежал за ней - ловить)... Все повыскакивали с мест, Роланд запнулся, а Низами воспользовавшись всеобщим замешательством, попробовал ущипнуть скрипачку Солю за "одно место". Только Фарида сохранила свое достоинство, повернувшись к коллективу она протянула своим поставленным сопрано: 

- А-а?! Что вы деееелаете?! 

После чего повернувшись к дирижёру,  ещё больше наклонилась и благоговейно сказала: 

- Продолжайте, маэстро, мы Вас слушаем.

Когда маэстро оторвал глаза от её шикарного бюста, и попытался продолжить, на своё место вернулся Алик с тарелкой и плюнув на неё, принялся чистить своим рукавом.
Роланд решил отложить свою речь до лучших времён, принял другую позу из своего арсенала. Поза называлась "гениальный дирижёр за работой". Он настойчиво постучал по пульту - "Так, всё! начинаем работать!" - и требовательно поднял палочку. Тут большая лысая детина (фаготист Самир) встал и виновато шепелявя спросил: 

- Маэстро, фс.., а можно сходить ...ф туалет?

 Маэстро сдерживая свою ярость, процедил сквозь зубы: 

- Нет. В туалет... надо ходить до ... репетиции- и взмахнул рукой.

Первые семь секунд репетиции всё было нормально, на восьмой секунде Роланд остановил всех и сделал свое первое замечание Алику:

- Там у вас вступление...

- Да-да, маэстро, извиняюсь.

Поехали дальше, на десятой секунде опять замечание Алику:

- Там надо играть на виброфоне.
- А-а, всё-всё... да, понял.

Дальше - больше: через каждые восемь секунд Алик получал замечание и все с недоумением смотрели друг на друга, такого никто не ожидал. Будто бы Алика привели с детского садика, и он потерялся среди ударных инструментов, как в лесу. Очень скоро Роланд уже перестал останавливать нас из-за Алика, а просто дирижировал, время - от времени яростно на него глазея. Алик же бегал между инструментами, пыхтел, считал, бил чем попало по чему попало, вытирал пот, опять бегал...
И вот наступила кульминация, Роланд специальным жестом ему показал, "вступай, мол, твоя партия!", бедный Алик поняв, что надо по чему-то(!) "бить", схватил колотушку от большого барабана величиной с голову младенца, и начал им судорожно тыкать по колокольчикам (glockenspiel). 30-и сантиметровый инструмент, естественно, на тыканья мягкой колотушки не реагировал никак, да и вообще, там надо было играть на другом инструменте, тут Роланд не выдержал, остановил всех, и спросил Алика:

- Как вас звать?
- Алик, маэстро.
- Алик, Вы понимаете, что делаете?

Тут последовал тот кошмарный, злосчастный ответ, о котором уже все догадывались, но никто не смел об этом думать:

- ...Маэстро... извините... я такие инструменты... впервые в жизни (!) вижу...

Роланд превратился в большой, растерянный знак вопроса и хотел было уставиться на Эльмира, но его не нашёл, наш худрук нашёл на полу щель и провалился туда. 

Да, правда иногда бывает горькая, но на этот раз правда приняла иной привкус: она ошеломляла своею неумолимой примитивностью. Она возвышалась над нами как идол из острова Пасхи: неповоротливая, первобытная и с белыми глазами. И самое главное - эта правда предрекала большие неприятности: репутация Роланда в Европе как дирижёра, репутация Эльмира как композитора и руководителя ансамбля, имидж коллектива попадали под удар. Уже мерещились хихиканья в салоне, недоуменные взгляды за кулисами от других ансамблей, дурные отзывы прессы и радио, возникал образ "серого кардинала": Селимханов тряс газетaми и беззвучно что-то говорил стуча кулаком по столу…

...Чрезвычайный консилиум, созванный в чайхане, судорожно искал выход из сложившийся ситуации. О невыезде Алика речи уже быть не могло, на него были подготовлены документы, выделены деньги, оформлялась виза. Найти другого ударника так и так было невозможно – оставалось всего три дня до выезда. Научить Алика названиям всех новых инструментов ещё представлялась возможным, но играть на них, да ещё и под руку дирижёра, в ансамбле... Этот человек всю жизнь только и делал, что выбивал тремоло на малом барабане во время трюков в цирке, да ещё ударял по тарелкам, когда падал клоун. Не ехать тоже было нельзя - фонд потребует потраченные на бюрократию суммы обратно, да и после невыполнения обязательств по участию на фестивале, другие будут тебя считать "ненадёжным партнёром", и не видать других предложений, как своих ушей. Получалось: если ехать - провал неминуем, если не ехать - позор неминуем, да ещё с выплатой неустоек. Не менять Алика - нельзя, он не "потянет" программу, менять Алика - тоже нельзя, за него всё оплачено, да и не с кем менять. Дело принялo серьёзный оборот, у Роланда даже бородка стала оранжевого цвета. 

И вдруг, кого-то озарила гениальная идея: Московский ансамбль "Студия Новой Музыки", перед которыми позориться особенно было "не в жилу", выступал сразу после нас, и приезжали мы с ними почти одновременно - за два дня до концерта, имел отличного ударника. Играли они музыку Фараджа Караева, знали почти назубок, и делать им было два дня почти нечего. Можно было пойти к ним, умолять, заплатить, запугать - но чтобы ударника на два дня они нам дали. При наличии солидной "легенды" и сравнительно "солидной" суммы уговорить ударника представлялась возможным.
Легенду придумал я: типа, Алик, наш ударник, добрейшей души человек, в аэропорту Цюриха помог одной старушке перетащить багаж, и сильно "растянул" (вывихнул, сломал, ушиб, потерял) руку (палец, локоть, плечо), и уже теперь не может играть! Спасайте, мол, люди добрые, нездешние мы! Скитальцы! Да поможет вам Господь, да воздастся вам на том свете..(и что-то в этом роде), да услышит Господь молитвы ваши..(Аминь)..да не подпустит окаянного... Да. И плюс гонорар Алика, мы тоже от себя добавим, да ещё пузырь-другой (водки) – «Не пьянства окаянного ради, а токмо пользы для». Чувство солидарности между музыкантами иногда проскальзывает, а если это чувство задобрить деньгами и другими материальными благами - вариант должен был сработать. 

...Алик смиренно выслушал "приговор", и согласился. Ему надо было всю поездку гулять с перевязанной рукой и со скорбной миной на лице. Типа, как он хотел бы показать себя на этой сцене, как он готовился(!), но злая судьба распорядилась иначе...


Путь-дорога


"Вот люди построили... Цюрихский аэропорт - говорят" - с уважением думала канонистка сидя в хвостовой части самолётa и наблюдая весь обозримый коридор - "а у нас в селе даже в центре коровьим навозом воняет. Вот живут люди... Ну что это такое! Стюардесса прошла рядом, и опять эти две головы вылезли ей вслед... Ещё с двух сторон коридора сели! Мужчины называются! А этот ещё? Меня учил - как играть, kül sənün kişi başşuva! Мне его борода сразу не понравилась."
Когда после шока с Аликом, Роланд решил репетировать дальше, он "напоролся" на канонистку. Хотя она и была юна и привлекательна, но "менталитет народников" уже успел оставить след на выражении её лица. И потому ловелас ансамбля Низами обходил её стороной, предпочитая общаться со скрипачкой Солей, случайными балеринами и уборщицами. Так как канонистка под руку дирижёра не могла играть (могла ли она играть вообще, это другой вопрос), Роланд вместе с Эльмиром занимались с ней отдельно, разговаривая с ней исключительно на "Вы".

- Вы поняли? Тут на "три и"… Вы начинаете.

Канонистка просто с лёгким недоумением разглядывала его (дирижёра) лицо, кивала головой, и дальше играла то же самое. Тогда опять лицо с рыжей бородой её останавливало, что-то говорило на русском языке, трясло головой, и так много раз. Под конец договорились: Роланд просто ей показывал все вступления отдельным жестом, и она играла.
Обо всех этих вещах "серый кардинал" Селимханов имел своё мнение. Он сидел в передней части самолёта, и попивая кофе со своим тихим говором мечтательно объяснял Фариде:

- Сейчас уже другое время... Сейчас молодежь берет уже всё готовое. В наше время, чтоб попасть за рубеж... М-мм... А теперь, вот например, эта прелесть - канонистка. 19 лет. Дитя. Ничего не смыслит, играет не знаю как, и только в одном произведении. И из-за этого её берут в Европу на гастроли. Мы о таком мечтать не могли... Вот ты, например, солистка, лауреатка, говоришь на 5-и языках, одна из столбов коллектива...  И она... Время… 

Совсем другое мнение имел "о солистке и лауреатке" Фариде  Низами-кларнетист. Он сидел где-то там сзади и недовольно ворчал, массируя руку:

- Совсем с ума сошла... В этих чемоданах трупы перевозить можно! Чего она туда позапихала?! А нам сразу: "Тащи!"

Дело было в том, что когда перед Бакинским аэропортом Фарида спустилась с такси, мы как джентльмены поспешили ей на помощь, помочь с багажом. Увидев в багажнике такси огромный чемодан размером в половину пианино, мы оторопели. Такой же второй вывалился из заднего сиденья машины.

- Э, Фарида! Это что такое? Ты там продавать что-то собираешься?
- Да там мои концертные платья! Тащи сюда!

Когда мы вдвоём с Низами тащили груз, Ровшан типа, нам помогал, иногда пиная ногой то один, то другой чемодан.

- Тебе что, ых... одного платья... ых... не достаточно?!

Услышав по её мнению, идиотский вопрос, Фарида разбушевалась:

- А что, я все произведения в одном платье буду петь что-ли?! А-а?! Чтобы я вышла на сцену два раза в одном платье?!!! 

Оказывается, в это время за нами наблюдали сотрудники таможенной службы. В тот день им поступила информация о том, что некая "еврейская мафия"(!) постарается провести через границу бриллианты(!). Не знаю, почему, но именно Фарида привлекла их внимание. Наверное, она слишком уж выделялась из толпы своим поставленным оперным голосом, активной жестикуляцией и экстравагантной чалмой вдобавок.
Не вызывали доверия и окружение Фариды: эдакие жуликоватого вида молодые люди с гитарой и с золотыми зубами. Интеллигентно разговаривающие. Всё это кончилось для Фариды (a заодно и для арфистки) личным обыском в дамской комнате аэропорта. И вот Низами предвкушая "удовольствие" от предстоящего таскания вышеупомянутых чемоданов по Праге, недовольно ворчал. 

Фарида же, казалось, начисто забыв об обыске в аэропорту, кивала головой Селимханову, и шептала себе на немецком стихотворный текст куртизанки благородных кровей Лу Саломе [ Лу Андреас-Саломе (Lou Andreas-Salomé, 1861-1937) – одна из важных фигур культурной жизни Европы конца XIX в., писательница и роковая женщина, оставившая след в жизни Ницше, Фрейда, Рильке и т.д. Ницше говорил, что она — самая умная из всех встреченных им людей, и считается, что использовал её некоторые черты в «Заратустре»], посвященный Фридриху Ницше, который лёг в основу одного из работ Эльмира - "...Also, Sie sind gekommen" («Итак, Вы явились»): “Das Leben ohne Dich, es wäre schön!” («Жизнь без Тебя, была бы прекрасной!»). Это сочинение мы должны были играть на концерте тоже. Когда же она видела стюардессу, сразу же переходила на французский, изображая из себя мадам Бовари:

-О-о!! Бонжу-ур, сил ву пле, мон ше-ер... Тужур-тужур, шарма-ан!

Во время очередного "тужур-тужур" её грубым образом прервало ритуальное песнопение Фаготиста, описанное мной выше. Фарида замолкла, устыдившись, что знает этого человека.
Ритуальный "пивной танец” фаготиста Самира мы с Рожкой (Ровшаном) не видели, потому, как сами были сильно заняты. А заняты мы были тем, что, "критиковали" сидящего рядом европейца. Критиковали сильно, а причина была в маленькой бутылочке красного французского вина. Дело в том, что розданное в самолёте красное вино нам очень понравилось, мы потребовали "добавку", а когда попросили "ещё" (третью бутылочку), стюардесса нам предложила белое вино, так как красное кончилось. Мы попробовали, не понравилось, отказались. Дело было глубокой ночью, спать не получалось, предстоящий день в Праге сулил много стрессов, а тут и выпить не получилось! Европеец же, рядом сидящий, сытый, ухоженный, в очках невозмутимо читал газету, и перед ним стояла непочатая заветная бутылочка красного. Мы стали недовольно посматривать на него и на его бутылочку, невежливо ворча при этом. Ровшан решил, что европеец специально не выпивает вино, чтобы нас помучить(!). Я, поверив этому, тоже стал возмущаться:

- Естественно, сытый голодного не поймет!
- Да, рожа у него сытая! Я об этом и говорю!
- И вообще, он на свинью похож!
- Да какая там свинья? Ишак настоящий!

И так продолжалось несколько минут, мы, двое "недопивших" музыкантов, громко хаяли сидящего в нескольких сантиметрах джентльмена. Через несколько минут европеец сложил газету и спокойно спросил у нас:

- Э-э... Извинитэ(!)... Ви хотитэ... это вино?...

Наш “лай” разом прекратился. Рожка вопросительно посмотрев на меня, обернулся к джентльмену и нагло сказал:

- Да-а!

Европеец спокойно переложил бутылочку на столик Ровшана:

- Пажалуста.
- Спасибо.

Делать было нечего, мы как ни в чём не бывало, опустошили вино, и чтобы как-то "замять" позор, повернулись к соседу:

- Извините, а Вы откуда знаете русский?

Европеец оказался крупным бизнесменом в сфере недвижимости, имел филиалы во многих странах, в том числе и в Москве. Узнав, что мы музыканты, он с уважением и многозначительно кивнул, и даже посоветовал, какие рестораны посетить в Праге. Признаться, нам было очень стыдно...

Перевалочный пункт

"Цюрих! Как много в этом слове..." - хотели сказать мы, выбежав из аэропорта и вдохнув полной грудью швейцарского воздуха. И вспомнить недобрым словом гитлеровцев, загубивших здесь профессора Плейшнера.

"Почему Цюрих? Вы же собирались в Прагу?" - спросите вы недоумевая. Дело в том что, между рейсами Баку-Цюрих и Цюрих-Прага у нас был интервал где-то около 12-и часов, а околачиваться столько времени в аэропорту, когда рядом бьют башенные часы, все едят сыр и вкладывают деньги в банк - нам не хотелось. Все были "за": заплатить 30 долларов (евро тогда еще не водились) за однодневную визу (даже не один день, а несколько часов) и прогуляться по "местам боевой славы" товарища Штирлица. Были "против" швейцарские власти: "- Что это вдруг полтора десятка людей ("говорят, музыканты") подозрительного гражданства, хотят разом ввалится в спокойную, размеренную жизнь Цюриха? Небось, натворят чего... Да ещё какой-то австриец с ними ("говорят, дирижёр"). 30 долларов за несколько часов? Подозрительно... А вдруг они потом не вернутся?! Лови потом их! Глаза у них бесстыжие! Пусть едут к себе в Прагу!"

Таким образом, в экономике Швейцарии образовалась брешь примерно в 450 «зеленых», с нас деньги не взяли, и в город не пустили. Наверное, швейцарцы подумали, что мы - новый вид нелегальных эмигрантов, хотим под видом ансамбля авангардной музыки проникнуть нa их территорию, и там остаться посудомойщиками, прожив всю оставшуюся жизнь долго и счастливо. Причём, чтобы осуществить свой гнусный план ("ах, мошенники, ишь, чего придумали, а?"), мы сначала поступили в консерваторию, потом закончили аспирантуру, создали ансамбль для отвода глаз, выиграли какой-то конкурс, получили приглашение в Чехию ("тоже мне страна, надо смотреть кого приглашаешь"), и всё это потому, чтобы проникнуть в Цюрих, и там обрести своё счастье, нелегально работая гарсоном.

Всё это нас не очень-то и огорчило, воспоминания о профессоре Плейшнере за 30 баксов, тоже было многовато в конце-концов, и решили освоиться на месте, да осмотреть достопримечательности. Нам хватило и аэропорта, чтобы понять, какие цены нас ждали бы там, в городе. Хотя Фарида и предупредила, что тут стакан воды стоит 3 доллара, я не послушался, и отправился пить, как "белый человек", кофе. Когда мне вежливо вручили счёт, у меня волосы поднялись дыбом: за такую сумму я на Родине вкалывал полмесяца. От возмущения кофе у меня внутри взбунтовался и хотел вернуться назад. После небольшой потасовки я его "посадил на место", и в пылу борьбы забыл видеокамеру в "Raucher Zone"[ Курильная зона (нем.) ]. Благо, наши ребята, слонявшиеся маленькими кучками по аэропорту, как солдаты армии Наполеона, узнали аппарат и притащили его мне обратно.

Таким образом, мы полсуток проторчали "в Швейцарии", ожидая свой рейс, как цыганский табор. Сохранились, говорят, фотографии, где несколько человек оградившись от внешнего мира чемоданами, спят прямо друг-на друге в центре шикарного аэропорта, где медленно ходят ухоженные беловолосые старики, уступая вежливо дорогу один-другому.


Прага!


Как много в этом слове! Для того, кто хоть раз побывал в этом городе, это сочетание звуков многое значит. Не подозревая об этом, мы гурьбой вывалились в этот город, и разместились в гостинице под многообещающим названием "Прокопка" (Prokopka).

Фарида сразу же начала изображать из себя итальянку, говоря с кем попало на этом языке, пока мы тащили её внушительный багаж.

A наша комната с Низами превратилась в проходной двор, там засел "гитарист Рожа", и с серьёзным видом принялся играть средневековые мадригалы Гийома де Машо.

Русский "десант" ("Студия новой музыки") под командованием композитора Фараджа Караева высадился на берегу Влтавы раньше, чем мы, и захватила "плацдарм" там же, где и мы - в отеле "Прокопка". Фарадж Караевич ("Дуче") [Это прозвище Маэстро получил от одного из своих учеников – Али Ализаде, и между собой мы “нежно” его называли так. Об этом он узнал годами позже.] был, в каком-то смысле "крёстным отцом "SoNoR". C самого начального этапа создания коллектива он всецело поддерживал нас и всячески помогал. То, что москвичи играли музыку нашего композитора, да ещё с участием нашего музыканта-гитариста "Рожки" - нас вдвойне радовала и вселяло надежду: повышались шансы на "переговорах" по "выдаче" ударника нам "на съедение". Итак, гордость за нашего "Дуче" не мешало нам строить "свои виды" на его подопечных, мы думали заручится поддержкой Ф.К. тоже.

Поэтому, не теряя времени, мы перешли к активным действиям: Алик с перевязанной рукой ходил, и изображал убитого горем короля Лира, Эльмир же для начала "атаковал с флангов": рассказал "о несчастии" менеджерам русских - двум очаровательным девушкам по имени Женя и Вера. Их реакция нам не понравилась:

- Ойй бедненький!!!... А что теперь будет? А у вас же медицинская страховка... Может в больницу?

"Фланги" сопротивлялись и отбили атаку. Было решено идти " в лоб", и вечером состоялся "решающий бой" при участии "тяжёлой бронетехники" (руководства обоих составов). Тут же присутствовал и "перебежчик" - гитарист Ровшан, который играл в одном произведении с русским составом - безмолвный намёк на то, "что в случае чего, он может и отказаться", психологическое, так сказать, давление на "командный состав" "неприятеля".

Ударник Андрей устроил круговую оборону и яростно защищался:

- Ребята, да вы что?! За два дня? Столько вещей?!
- Да там нечего играть. Такой музыкант как ты...
- Слушайте, давайте хорошего врача найдем, он в два счёта...
- Нет, нет, он (Алик) врачей не хочет! Он этого уже не выдержит! Посмотрите на него, человек на грани...

Алик сидел с трагическим видом и кивал головой, типа, "да-да, я на грани..."

- ...Он так готовился, надеялся... а тут такое крушение надежд!
- Мужики...
- ...Можно сказать, мечта всего детства! Ну что тут сделает врач?! Это будет для него моральным ударом...
- Мне заниматься надо, понимаете?
- Мы заплатим!
- Да не в деньгах дело...

Тут влез в разговор русский тромбонист:

- Ну что ты из себя... корчишь? Людям помочь надо, а ты?! Говорят тебе: "заплатим"! Тут человек погибает!

"Человек" с радостью закивал головой: "Во-во, погибаю..."

Исход боя был решен, после "предательства" со стороны своих, русский ударник сдался, и его уволокли "в рабство" к монголо-татарам. По условиям "капитуляции" русский ударник играл во всех произведениях, кроме одной -"ReAKSİYA" уже была сыграна нами в Тифлисе, и там на ударных играл сам композитор (Эльмир) - и тут ему пришлось оставить солидное кресло в зрительном зале, и выходить с нами на сцену. Кроме того, русский потребовал себе в ассистентки нашу флейтистку Олю в одном произведении, чтобы она играла на колоколах (campane).

От воодушевления и радости у Роланда выросли крылья, и он летал на чешских небесах - в районе отеля "Prokopka" и "Archa Theatre" (там проходил фестиваль). За два дня ударник Андрей всё "собрал", и всё стало на свои места: "SoNoR" был готов к концерту, и даже канонистка играла там, где надо и когда надо.


Сага о бас-кларнете


Концертный зал "Archa Theatre" (Na Poříčí 26, 110 00 Praha 1) удивил нас не только дизайном, акустикой, но и тем, что располагался он не на(!) вышеупомянутом адресе, а под(!) этим адресом, причём на два этажа. Подземелье, чёрный тон интерьера, вечная тишина и темнота, пронизываемая прожекторными лучами, металлические конструкции вдоль стен вдохновляли Низами именно здесь издавать свои "фирменные" загробные хрипы и душераздирающий вой на бас-кларнете, намереваясь таким образом достичь катарсического выхода психоматериала на музыкальную поверхность, так сказать. Хрипы и вои соответственно назывались "frullato" и "multiphonic", и как особенные музыкальные эффекты имели место в нескольких произведениях. Чтобы в самый ответственный момент инструмент не "киксанул", Низами каждый день проводил "ремонт оборудования".

Происходило это следующим образом: так как в отеле ему не разрешали издавать подозрительные звуки и портить имидж заведения, он являлся в концертный зал и несколько минут самозабвенно предавался греху. От такого "греха" сцена вибрировала и начинались галлюцинации у буфетчицы этажом выше, которая торговала пивом. Всё это продолжалось "до первого петуха" - пока инструмент не "киксанёт". После первого "петуха" вся чертовщина заканчивалась - Низами начинал искать причину - чаще всего новую маленькую щель, которую надо было заткнуть чем попало. Залепив все уже имеющиеся щели старыми тряпками со скотчем, Низами закуривал, и пускал дым через инструмент. Когда новоявленная щель обнаруживала себя, пропуская сизое облачко, он принимался затыкать её всеми подручными средствами: жвачкой, изолентой, лейкопластырем и т.д.

Поскольку инструмент был очень старый (видать, помнил на своем веку даже восстание крестьян под предводительством холопа Ивана Болотникова), за ним был нужен ежедневный уход. Чем Низами и занимался. Его с этим бас-кларнетом связывали "нежные воспоминания": ещё несколько лет назад под видом спонсорства инструмент ему предоставил некий банк, купив его где-то за 200 (!) долларов (для сравнения должен отметить, что нормальный концертный кларнет стоит около 30 000), а когда банк как и полагается, лопнул, Низами воспользовавшись всеобщей паникой, инструмент им не вернул. За что "в народе" (между ансамблистами) бас-кларнет прослыл "трофейным".

Через год на международном фестивале современной музыки "ИльХХом" в Ташкенте, этот инструмент увидит кларнетист итальянского ансамбля "Аlter Ego" и поразится: "Я и не думал, что такой инструмент вживую увижу! Слышал, что такие были, рисунки видел в учебниках... А на нём ещё и играть можно?!" На что в ответ Низами, выдав несколько аккордов (multiphonic) в ухо итальянцу, предоставит ему инструмент. Как расскажут потом очевидцы, итальянец ограничится несколькими "физиологическими" звуками, и помотав головой: “My clarinet is good…” - отдаст кларнет хозяину. Инструмент итальянца же, по рассказам Низами, "играл сам по себе, ему итальянец был не нужен".


Город


...Прага! Город Моцарта и Кафки, город многовековой архитектуры, бесчисленных легенд и нераскрытых мечтаний предстал перед нами в новом свете, после того, как мы решили проблему с ударником.

Только теперь у нас открылись глаза, и мы поняли, что находимся рядом с Карловым Мостом, со старинными замками полных чудес, а не в посёлке НЗС. Потому и многие из нас разбежались по городу, как блохи на теле солдата времён Первой Мировой Войны. Самой активной "блохой" была, конечно же, Фарида, так как она: "О-o, presto, amore mio-o"- общалась с продавцами то на одном, то на другом языке и строила из себя не знаю кого. Мы же, мрачно смотря ей вслед: "A-az!... Fəridə!... Bura gəl!" – иногда говорили на русскоми и попадали в неприятные ситуации, чехи на нас смотрели с неприязнью и в лучшем случае не отвечали (видимо они не забыли 1968 год). Через несколько часов мы поняли ситуацию, и начали громко говорить на азербайджанском, сразу же стали "любимцами публики". С нами торговались, улыбались, хлопали по плечу, мощеные улочки Zlatá Praha с каретами для нас стали почти что родным домом, а мост со статуями королей стал казаться базаром на "8-ом километре".

Посреди всего этого великолепия и праздника жизни Низами ходил грустный и мучился "от неразделённой любви". Вчера он попробовал "подвалить" к менеджерам русского ансамбля Жене и Вере, получив как говорится, "от ворот поворот", приплёлся обиженный и отвергнутый. Я пытался его подбодрить, рассказывая пражскую легенду о Големе, вошёл в раж, но тут на Карловом Мосту нам повстречался сам маэстро Фарадж Караев и с ходу спросил:

- Э, Низами, ты что сделал с моими менеджерами? Они прибежали впопыхах и умоляют: "Спасите нас от этого золотозубого!"

Ближайшая на мосту статуя какого-то короля (кажется, это был Карл IV) казалось бы, услышав это повернулась к нам, и укоризненно цокая, покачала головой. От этого настроение Низами еще более испортилось, и у него вконец отпала охота слушать всякие легенды. Тем более, что выражение лица Его Величества не обещала ничего хорошего.

Вечером Роланд язвительно заметил, что слышал про бандита "gold finger" ("золотой палец"), а теперь будет ещё и "золотой зуб". В таких условиях нечего было и думать идти искать знаменитую "Золотую улочку", или "Улочку алхимиков", Низами наотрез отказывался куда-то идти, если там упоминалось о "золоте". Мечту побродить по улочке, где ещё витает дух Рудольфа II фон Габсбурга, пришлось отложить до лучших времён.

Ночью мы собрались в номере у Фариды и начали дружно выбирать ей концертные платья:

- Не-не... Это не пойдёт...
- А что? Думаешь, слишком закрыто, даa?
- Ну и характеру произведения нужно соответствовать, немножко вот здесь открыть...
- По-моему, здесь тоже надо открыть...
- Ай балам, что ты дeлаеeшь?!!
- Фарида! А что этот тип здесь развалился?
- Это не "тип", это знаменитый "златозубый". Хи-хи...


До и после концерта


И вот наступила долгожданная дата - 19.11.1999 - дата, состоящая только из единиц и девяток, дата "европейского дебюта "SoNoR", как разглагольствовала брошюра Марафона. День, как говорится, который все "приближали как могли".

A за час до концерта выяснилось, что два элемента из состава отсутствуют. Этими двумя элементами были Ровшан и Фарида. Естественно, вся репетиция перед концертом пошла псу под хвост. За 20 минут до концерта "сладкой парочки" всё ещё не было, публика в зале гудела, Эльмир и Роланд поочередно звали то австрийского, то азербайджанского Бога. Низами в полутёмных кулисах сверкал золотым зубом от ярости, и тут Боги услышали молитвы руководящего состава: парочка явилась! Без концертного одеяния. За кулисами на несколько минут воцарился "беспредел". Все "наехали" на виновников,"солировал" Низами, тряся кларнетом, только что перевязанным резинкой, от не знаю чего. Фарида испарилась в мгновение ока, мотивировав, что ей "надо переодеться". Оказалось, у Фариды "разболелась голова" и они "искали лекарство". Роланд, решив остановить гвалт и выразить своё мнение о происходящем, подошёл и солидно сказал было:

- Ровшан, ты не прав… - но тут опять вылез лысый большой детина (Самир-фаготист) и виновато протянул:

- Маеестро, а мож-жно мне фыйти на с-сцену без обуфи? Они жму-ут е...

Роланд закатив глаза отвернулся - "Боже, за что ты мне..." 

- Нет, на сцену... без обуви...  нельзя-я!!!
- А у меня чёрные носки е... никто не заметит...

Дирижёр истерически взмахнул руками:

- Делайте что хотите! Меня оставьте в покое! Мне на сцену выходить! 

(Недавно, слушая концерт Студенческого Симфонического Оркестра Йельского Университета под управлением проф. Тошиюки Шимада (Toshiyuki Shimada), я вдруг заметил, что одна очаровательная девушка во вторых скрипках сидит без обуви и в чёрных чулках. Действительно, почти ничего не было заметно. То, что последователи нашего фаготиста объявятся и в Америке - тогда нам это и в голову не могло прийти.)

Концерт прошёл превосходно. Зал был полный. Русский ударник показал себя как настоящий профессионал, Роланда много раз вызывали на сцену, бас-кларнет со своим frullato у всех вызывал дрожь в коленках, труба, фагот и валторна поднимали апокалипсический вой там где надо, Фарида прошептала свои "Also, Sie sind gekommen" в мистической атмосфере темного зала и очаровала всех, a "ReAKSİYA", где мы покидаем сцену под фонограмму мугама "Rast", вообще вызвала восторг. Публика апплодировала, чиркала зажигалками, кричала "Браво" и топала ногами. Эльмир принимал поздравления и "почивал на лаврах". Выложились все.

Всё закончилось в одночасье. Мытарства многих месяцев, споры и переживания, бюрократические проволочки – всё! - служили для одного единственного часа - этого вечернего отрезка времени, когда мы стояли на сцене под лучами прожекторов, направленных на нас из кромешной тьмы. Все были счастливы, было даже жалко, что всё закончилось.
За кулисами, одевая жмущую обувь, фаготист спросил:

- Ну чё, пифо будем пить, нет?

С этих слов начался обратный отсчёт. До нашего отлёта из Праги оставалось около 30-и часов. Как говорится, "на разграбление города-сутки". Для "грабежей и поджогов" мы отвели завтрашний день, и пошли пить прекрасный напиток - чешское пиво.

За кулисами, в фойе, в кафе "Арка-таеатра" нас многие поздравляли и заодно не прочь были с нами "разделить успех", то есть "обмыть концерт". "Торжества" в честь концерта продолжились до ночи. Около часа ночи я заметил, что кроме нас с Низами и группы чешских музыкантов в кафе никого не осталось. Я с чехами болтал о Вагнере, о Байрейтском фестивале, в то время как Низами рядом о чём-то мурлыкал чешке по имени Вероника. На каком языке он с ней мурлыкал, не пойму (как известно, для любви язык - не преграда), но каждый раз когда я хотел закончить разговор и уйти, он локтем толкал меня, типа,"продолжай, я занят".

Вскоре, узнав что последний трамвай уходит в час ночи, я второпях выволок Низами за шкирку на улицу, и в отместку он затолкал меня в первый попавшийся трамвай, который проходил мимо. После этого всё начало происходить с молниеносной быстротой: трамвай переехал Влтаву, и мы обнаружив, что едем в противоположном направлении, высадились с него. Сделав это глубокой морозной ночью, мы еще раз осознали, что это действительно был последний трамвай…

Стоял мороз, моросил мелкий снег, на окнах виднелись рождественские ёлочки-приближался декабрь. Гений логики Низами предложил возвращаться по рельсам, но вскоре они разделились и попали мы в какой-то индустриальный район. По ходу дела я умудрился потерять свой гонорар, а Низами записать из рекламных плакатов адрес ночного клуба "Экстази". После долгих мытарств с таксистами, которые поднимались на дыбы, услышав русскую речь (а на азербайджанском не понимали), мы наконец доковыляли до отели "Прокопка" к трём часам ночи, и попали в финал торжества, посвящённого сегодняшним концертам. "Студия новой музыки" тоже отыграла и "гуляла" вместе с нашими. Увидев Ровшана который, покуривая свою вонючую "Астру" толкaл речь русским, Низами потребовал "продолжения банкета". Получив косой взгляд и несколько слов сквозь зубы от Рожки, "душа поэта не выдержала позора мелочных обид" и поволокла меня в неизвестном направлении.

Всё ещё оплакивающий свой потерянный гонорар, я даже не понял, как очутился в "раю" под названием "Экстази", где летaли бескрылые ангелы в пеньюарах. Адрес этого заведения "поэт" записал ещё по дороге, благо всё это находилось рядом. В "раю", среди персонажей, словно выпавших из картин Иеронимуса Босха, нас очаровала ангел по имени Ленка, и вызвалась стать нам музою. Усталость и безденежье не дало мне раскрыть свои романтические качества, и я поплёлся обратно в отель, оставив Низами одного. Он пел дифирамбы Ленке, и видать, не очень-то огорчился потере друга.
Куртка

Мороз, снег, утомление, потеря гонорара, мытарства с таксистами, "пролёт" с банкетом и послеконцертная усталость свалили меня, и я тотчас же уснул. Во сне мне приснился «величайший из чехов» - Его Величество Карл IV. Он грозился пальцем в сторону Низами, который сидел в заточении в Белой Башне в конце улицы Алхимиков, с выражением лица некоего создания из картины «Красное яйцо» австрийско-чешского экспрессиониста Оскара Кокошки. Кларнетист грыз решетку и выл: "Я домой хочу-у!"

Очнувшись от ночных кошмаров, я обнаружил кларнетиста у нас в номере живым и невредимым. После двух пинков, он открыл глаза и мечтательно сказал:

- Какая женщина... Я очарован...
- Опять?
- Какой ум... Голос...
- Вставай, на завтрак пора!

Собирая одежду, которая была разбросана по всему номеру, Низами всё ещё не приходил в себя:

- У нас таких не... - и вдруг:
- О! Это не моё!!!

Он держал в руках чью-то дорогую кожаную с мехом куртку. Оказалось, что ночью в клубе он свою куртку перепутал с чужой. 

- Там у меня паспорт был! Деньги!! Билеты!!! Как я домой поеду?!

До нашего отлёта оставалось 18 часов.

- А если тот, другой одел мою куртку?! Как я его найду?

Похоже было, Его Величество действительно на Низами осерчал, и решил его здесь заточить. Мы быстро погнали в клуб, и увидели надпись: "open 22.00-06.00".

Получалось, если мы не найдём паспорт и билеты в течении 4-х часов после открытия, Низами должен был остаться в Праге. Эльмир, услышав плохую весть во время завтрака, чуть не поперхнулся и с ноткой трагизма попросил:

- Селимханову не говорите... Он нам всем... маму...

Кто-то учтиво добавил:

- Папу тоже...

Все мы, потерянные вышли на улицу и оказались в объятиях вчерашних слушателей. Их было четверо, нас бурно поздравляли, но нам было не до поздравлений, и мы рассказав о своём горе, попросили совета. Европейцы поменялись в лице, отошли(!) на несколько шагов, и сказали, что этим занимается иммиграционная полиция. Услышав такое чудо-слово, мы поблагодарили их и испарились.

Фестиваль продолжался, сегодня должны были выступать ансамбли из Литвы, Чехии и Великобритании. Нам было не до этого, мы решили принять "позу страуса", засунув голову в нашу комнату, переждать до вечера. Никто из нас доложить обстановку Селимханову не решался, а Роланд прошлой же ночью "скоропостижно" уехал, не "дожив" до таких дней.

Чтобы поддержать общий дух коллектива и "помянуть" друга, Ровшан вытащил откуда-то горячительное и разлил всем. Низами нервно хотел было выпить, но тут Ровшан почти с прослезившимися глазами промямлил:

- Нам будет тебя не хватать...

Кларнетист поперхнулся и чуть не подавился водкой:

- Эххе-эххе!!! Типун тебе...эххе!!...на язык!!

Ровшан вытерев глаза рукавом, продолжил:

- Вообще-то, ты был добрым... Зла не держал... 

А это время Селимханов (он оставался в другой гостинице) в бешенстве искал по городу Эльмира, обзванивая всех и вся. Оказалось, чехи сразу же доложили оргкомитету фестиваля о случившимся, а они в свою очередь информировали представителя фонда. И вот "серый кардинал" в ярости ("поймаю гадов... они у меня... всю жизнь!!!") пытался добраться до нас.
До нашего отлёта оставалось 10 часов.
Ровшан держа в руках очередную рюмку, пытался подбодрить друга:

- А что? Мы тебе будем посылки присылать...- как вдруг в номере зазвонил телефон. Я робко поднял трубку и:

- Позови Эльмира! - рявкнула трубка мне в ухо голосом Селимханова.
Эльмир вошёл в роль и с деланной беспечностью ответил:

- Да-да... Всё нормаль... да... понима... найдём...

Трубка орала на всю комнату:

- Да вы не понимаете даже!! Мой музыкант теряет паспорт в каком-то борделе!!! Его оставят тут до удостоверения личности под стражей! В Баку ему нужно делать новые документы! А тут у нас посольства нет! Кто этим будет заниматься?! Вы?! Билеты кто будет оплачивать?! Из какого бюджета я его буду здесь содержать, штрафы платить?! Найдите паспорт и билеты как хотите, не то я не знаю что будет!!!

После звонка Селимханова нас раскидало по комнате, как после торнадо. Ровшан пытался разлитую горячительную жидкость собрать со стола в ладонь, Низами же нервно звонил в клуб...

Остальные часы мы делили поровну полсумки кассовых чеков, полученные предварительно в магазине одного турка, чтобы доказать фонду - куда же ушли наши суточные (на еду). Хотя среди них попадались и чеки за раствор хлорки, оконную раму и рыболовные снасти - делёж шел бойко:

- Ну допустим, семь кило мяса мы съели все вместе... А девять цветочных горшков зачем нам могли понадобиться?
- Ребята, резиновые сапоги... Пойдёт?

До отлёта оставались уже считанные часы, было без десяти десять, когда наконец, в клубе кто-то взял трубку. Низами на всех языках, известных ему, начал судорожно объяснять, что ему нужно:
- Куртка, куртка... паспорт, паспорт!!!

Через несколько минут, его наконец-то начали понимать (за эти минуты Низами похудел на несколько килограмм), и что-то сказали. Положив трубку, кларнетист вытер пот: 

- Моя куртка там... Паспорт тоже...

Кто-то заметил:

- Прикинь, тот чувак пошёл домой без верхней одежды...
- Ну да, кто на его куртку позарится, хи-хи...

Когда Низами с Эльмиром пулей вылетали из комнаты, Ровшан потушив очередную "Астру", мудро заметил:

- Низами, эту куртку не отдавай, у тебя такой больше никогда не будет...

...Так и закончилась наша Пражская Эпопея. Естественно, отьезд тоже не прошёл без эксцессов: я чуть не поссорился с шофером-русофобом, который вёз нас в аэропорт, а Ровшан от увиденного в ночном клубе "Экстази" (напоследок все устроили туда "прощалную экскурсию", поглазеть - что же это за чудо-место такое?) забыл сдать ключи в отеле, и пришлось ключи отправлять назад в такси(!).


Эпилог


Надеюсь, мои друзья не обидятся,что я снял с этого досье гриф "секретно" и рассказал в общих чертах о наших гастролях в Прагу. В мире есть такое понятие, как "срок давности". Думаю, срок давности казусных штрихов той поездки уже вышел - прошло почти 11 лет. Тем более, что недавно исполнилось 15 лет со дня создания нашего совместного детища - ансамбля "SoNoR". Ансамбля, который до своего распада за несколько лет успел сделать многое в Азербайджане на поприще авангардного искусства: были проведены несколько международных фестивалей в Баку, организованы многочисленные концерты, осуществлены записи. "SoNoR" выезжал неоднократно за рубеж - в Европу, в СНГ и даже в Монголию - представляя наше современное искусство за границей. С нами работали дирижёры из Азербайджана, Австрии, Германии, Украины и т. д. Специально для ансамбля сочиняли музыку композиторы из Великобритании, Франции, Голландии, Польши, Грузии, Австрии, Швеции, Украины. "SoNoR" неоднократно выступал по радио и ТВ разных стран. Под крышей ансамбля в разное время собирались много первокласных музыкантов-лауреатов и дипломантов конкурсов, профессоров, солистов разных музыкальных организаций.

И не раз у нас были чрезвычайно интересные ситуации,похожие на приключения в Праге. Вот к юбилейной дате - к 15-илетию создания "SoNoR", я и решил вспомнить "похождения бравых солдатов Швейков". Может быть эти воспоминания подтолкнут других участников нашего Проекта "взяться за перо" и "вспомнить былое", не знаю.Но знаю, что забыть и отрекаться от прошлого нельзя - ибо мы есть то, что пережили.


P.S. Под мерный гул самолёта дремали двое: это были - успокоившийся музыковед Селимханов и "виновник всего торжества" Эльмир. После очередной тряски Селимханов поднял голову и тихо спросил у Эльмира:

- А что, ТАМ действительно можно было потерять паспорт?

Получив многозначительное "Да-а-a..." от Эльмира, Селимханов смиренно кивнул и откинулся в своё кресло. Оба уткнулись взглядом в потолок.

Самолёт в ночи стремительно нёс их в родной Баку.

ЗАПИСКИ БРОДЯЧЕГО МУЗЫКАНТА - III, или КАК СТАЛКИВАЛИСь КУЛьТУРЫ НА ЛАЗУРНЫХ БЕРЕГАХ

    

   Хотелось бы сначала остановиться на понятии – "культура" и "культурный человек". Ныне под словом "культурный человек" - принято принимать индивида, выполняющего общечеловеческие нормы поведения, мышления, долга, чести и морали, имеющего образования хоть на минимальном уровне.

   По моему же мнению, это – "человек цивилизованный". К сожалению, не каждый человек хочет или может стать цивилизованным, но каждый индивид – априори культурен. Ибо он вырос в своей среде обитания – в  семье, пещере, в самостройках, в лесу, в Североамериканском штате, в горном массиве, в Королевстве Кривых Зеркал, в Европейском Союзе, или в пустыне Гоби.

   Человек вбирает в себя штампы мышления определенного ареала, поведенческие стимулы, мировоззрение, так сказать, и становится носителем определенной культуры. И начинает казаться, что:
- "водка-матушка – она все вылечит", 
- что "вeндетта – прекрасна, мафия – бессмертна", 
- что "ай эм америкэн ситизен!" - во всем мире нечто вроде: "сим-сим откройся, не-то худо будет!", 
- что клитор у женщины – излишний атрибут, его надо вырезать, 
- что гамбургер толщиной в 20 см. – предел кулинарного искусства, 
- что Мать - Oлениха прибежит, всех напоит молоком, принесет соли, спичек и патронов и т.д. 
   Эти штампы мышления, и в следствии этого- поведение выдают человека, как элемента определенного общества, культурного ареала. И вот закономерность, которую я наблюдаю долгое время: культурная среда не заставляет человека быть цивилизованным, а скорее наоборот, нуждается в своих "культурных", безропотных последователях. А цивилизованный, образованный элемент может сначала задуматься, а потом и возразить против некоторых штампов поведения, именуемых традициями, обычаями. Например, что будет, если некий мадагаскарец не захочет каждый год выкапывать, мыть и закутывать в новый саван кости своего прадеда?. В каждом обществе такие люди – отщепенцы время от времени появляются, и культурная прослойка их быстро "сажает на свое место". Иначе, если отщепенцев станет больше, культура сама развалится, другими словами, культурная среда борется за свое выживание. И "сажает" цивилизованных инакомыслящих иногда насмешками, иногда обвинениями, а иногда более жесткими методами. Тут выявляется еще одна закономерность – чем первобытнее культура, тем труднее против нее возразить. К примеру, если сомнение в целительных свойствах "водки-матушки" в соседней стране вызовет реплики, что-то вроде – "Понаехали жидовские морды! Езжай к себе в Израиль!", то в далекой африканской деревушке возражение против вырезания клитора у девочек может кончиться срезанием чего-то у самого возражающего. Хотя, некоторые исключения встречаются. Некоторые культурные прослойки довольно умело пользуются своими цивилизованными элементами, получая на большом промежутке времени ощутимую пользу, типа "Ара, Жак Ширак-джан, ты знаешь, что турки украли у нас гору Арарат?! И потом там сделали геноцид?! Поэтому, нас срррочно надо взять в Евросоюз!".

   Итак, мой дорогой Читатель, не мудрствуя лукаво(и пока вы не задали вопрос: "а кто же тогда мальчик Маугли, культурный, или цивилизованный элемент?"), я хочу сказать, что мир многоцветен как калейдоскоп, и культурные сегменты тут играют роль цветных камушек. А самое интересное начинается тогда, когда эти камушки сталкиваются друг с другом. Рождаются самые неожиданные ситуации, которые каждый культурный элемент понимает и решает по-своему. Несколько таких историй я и хочу Вам рассказать…
-----------------------------------
-----------------------------------

…Все началось с того, что в 1998-м году, набив свои карманы аж 120-ю долларами, я отправился в Анталию искать приключений на свою … как бы сказать,… голову. В отличии от д'Артаньяна, письма от отца у меня не было, зато полчемодана было набито нотами, которые, были совершенно не нужны, как оказалось на следующий же день. На самом деле я ехал по приглашению Анталийского Государственного Симфонического Оркестра на вакантное место пианиста. Сыграв экзамен, и услышав фразу, которую любой американец (европеец, австралиец...) слышит в своих самых радужных снах, о фразе, которой мечтают с детства, сакраментальную фразу: "Вы приняты на работу!", я сразу почуял неладное. Никакие фанфары не заиграли, никто не хлопал по плечу, не обнимал, не орал "йес, йес!", никакая белозубая девушка с распростертыми объятиями в замедленной съемке ко мне не подбегала, и т.д. Сразу стало ясно, что американские фильмы врут. Но турки тоже не торопились мне вручить первую зарплату, ключи от квартиры и вид на жительство в этой стране. Когда я жестами (языка почти не знал) постарался разузнать о зарплате, мне объяснили, что бюрократические переписки о моем статусе, контракте и зарплате с МИД, с МДБ, и Минфином могут растянуться до шести месяцев, а пока мне надо снять квартиру(!), и ждать. Я жестами спросил: "на какие шиши?". Дирижерша оркестра с грустью оглядела меня с головы до ног и сказала: "у меня, еще двоя ваших. Познакомлю вас, вместе придумайте что-нибудь". Пока она вышла за этими двумя, я недоумевал: каких таких "наших?". А когда она вернулась с двумя персонажами, я понял: это были Наши! Советские люди! Нынешние дети уже не знают, что это за культурный пласт – Советский народ, и какой он вклад внес в развитие истории. И нынешние дети не отличат простого человека (Homo sapiens) от советского (Homo soveticus). Но так как я сам был из этого культурного ареала, я их сразу узнал. Наши люди узнаются сразу и везде, даже на Мадагаскаре. И они меня узнали, судя по выражению лиц: "А этот здесь что делает?".

   Первый из них был Давид Ахаладзе, уроженец солнечной Грузии, первоклассный скрипач, играл любую музыку – от цыганских импровизаций до скрипичных концертов, от Тартини и Баха до Сарасате и Изаи, он же гроза ресторанных сцен, а когда работы не было, продавал собак на базаре. Он уже жил здесь 3 года, знал все входы-выходы. Второй Советский человек оказался из солнечного Узбекистана, Джалолетдин Низамутдинов, тоже скрипач, вперемежку с оперным театром играл на свадьбах, отец трех дочерей, "прекрасный семьянин, характер нордический, стойкий, в связях порочащих его замечен не был". Организовал кафе при оперном театре, прогорел, и решил попытать судьбу в Анталии. Приехал за день до меня. На турецком "ни бум-бум", поселился у Давида.

   "Придумайте вместе что-нибудь" - сказала дирижерша Инджи-ханум и удалилась. Видимо, советский люд славится своей живучестью, и тут нельзя было ударить в грязь лицом. Давид почесал свою бороду и повез нас к себе. Дверь открыла гордая грузинская женщина Цисана, мать Давида, в сопровождении двух гордых грузинских собачек по имени Бэмби и Биби. Белая гордая собачка по имени Бэмби сразу распознала во мне азербайджанца и попыталась укусить. Когда это ей не удалось, поковыляла прочь, что-то бормоча себе под нос. "Она не в духе, нас выселяют завтра" - объяснил Давид.

   …Заседание конгломерата представителей солнечных республик в составе трех членов под председательством уважаемой Цисаны и одобрительное чавканье двух независимых наблюдателей вынесло решение: Собрать всю оставшуюся наличность и наглость, изобразив свирепое выражение лица, получить всем аванс в Оркестре за счет несуществующих будущих зарплат, снять квартиру и подготовиться к зимовке. 

   …Через два дня мы с Джалолетдином пропихнулись в битком набитый автобус с двумя стульями и двумя раскладными полотняными шкафами. Народ ворчал и что-то талдычил про такси, но нам было море по колено. Ведь у нас была своя квартира! Она была огромная, с двумя салонами, хоть в футбол играй, камень, мрамор, подвесные потолки, балконы с видом на море, в шикарном районе Анталии. За въезд мы заплатили огромную сумму маклеру, остались почти без гроша, и слово "такси" для нас означало почти то же самое, что и "космический корабль". Одно омрачало наше безоблачное настроение: сия прелестная квартирка находилась так же далеко от места работы нашей, как орбитальная станция "Мир" от космодрома Байконур. Мы добирались до работы двумя, а то и тремя пересадками. Когда через несколько дней мы спросили у Давида, каким местом он думал, когда снимал хату так далеко, он ответил, что "маме в том районе нравится жить". Этот довод нас так поразил, что мы не смогли ничем возразить. И вообще, грузинская сыновья преданность была выше всяких похвал. Каждый день в 11:30 ночи возвращаясь домой (чтобы добыть на пропитание, работали еще и в частной муз-школе), прослушав яростный диалог Давида с мамой типа: "Гар-гар-гар! Гоги-моги! Xо-хо!", мы быстро принимались готовить ужин, ибо не хотели, чтобы эта молодая, полная жизни и энергии женщина умерла с голоду. Давид еще и успевал выгуливать собачек, потому, что уважаемая Цисана хотя и очень их любила, но выгуливать их считала ниже своего достоинства. Когда мы опаздывали домой на полчаса, следы жизнедеятельности Бэмби и Биби обнаруживались у камина, в коридоре, а чаще на мраморном полу туалета. Иногда Цисана удостаивала нас чести лицезреть ее на ужине, чаще Давид нес ее порцию к ней в салон, где она постоянно сидела заперевшись. Прослушав свою вечернюю лекцию, о том как себя надо вести, 30-летний большой мальчик выносил грязную посуду, а Цисана опять запиралась. Никто, кроме собачек не знал, что она там делает целыми днями. Наверное, гордо размышляла о смысле жизни. Иногда она собирала цветочки в окрестных садах, из которых делала маленькие, грязненькие букетики и разбрасывала их по дому. Вскоре мне и Джалолу надоело видеть следы жизнедеятельности Цисаны и собачек по всему дому, и мы поставили ультиматум Давиду, чтоб он научил собак ходить в туалет, а потом уничтожал улики. Вскоре собачки чинно ходили в туалет, а Давид после них со шваброй в руках там убирался.

   Казалось, все наладилось, можно жить – поживать, добра наживать, но тут у нас отключили воду. Наглухо, и запломбировали кран в подвале. Оказалось, квартиросъемщики до нас задолжали огромную сумму, не заплатили и уехали. Маклер сказал, что это проблема хозяев квартиры, а ее не оказалось дома, уехала в Швейцарию на два месяца. Горькая правда была такова: или заплатить эту сумму, или каждый день тащить на седьмой этаж воду для Цисаны и собачек. Но советские люди, как известно, не сдаются, и вскоре Давид нашел способ снимать пломбу, не повреждая его, и открывать общий кран. Надо было, чтоб никто об этом не знал, и мы по ночам открывали воду, наполняли ванну, после закрывали кран, и надевали пломбу, чтобы не попасть под суд. Решили, таким образом дождаться хозяйки, чтоб не платить самим.

   Через несколько дней к нам явились соседи, проживающие этажом ниже. Это были чинные австрийцы, две пожилые дамы, и один мужик. Инженеры, работающие в аэропорту. Они жаловались, что от нас льется вода им на голову. В первый день им открыл день Джалол, выслушал, ничего не понял, сказал "йес, йес", отправил обратно. Нам сказал, что кто-то приходил и кажется просил воду. На второй день дверь открыл я, сказал, что мы музыканты, а так как язык музыки универсален, мы обязательно разберемся, мир – дружба, Гитлер капут, в общем сплошной "kein problem" во всем и отправил их обратно. Стало ясно, что следы преступлений Бэмби и Биби каким-то образом капают вниз, когда Давид там убирается. Не знаю, как себя вел Давид, который открыл дверь на третий день, но на четвертый день, пожилая австриячка, увидев перед собою гордую Цисану, не выдержала. Она оттолкнула Цисану и побежала прямиком в нашу ванную комнату, стала показывать на мраморный пол и повторять: "water! water!". Как раз в это время там убирался Давид со своей шваброй. И он с грузинской невозмутимостью возразил, что это не вода, а просто собачки пописали. Не всякий человек достойно может принять горькую правду, и с зубной пастой во рту прибежавшая австриячка узнав, что несколько минут назад на ее голову капала не вода, а собачья моча, с воплем выбежала прочь. И как мы узнали потом, побежала прямо к домоуправляющему жаловаться на нас. Там ей объяснили, что от нас вода капать не может, ибо у нас вода отключена напрочь. Говорят, она настаивала, чтоб проверили нашу квартиру и тех, кто в ней живет, мотивируя свою просьбу тем, что она никак не может понять состав проживающих, потому как каждый день ей открывает дверь кто-то другой. К счастью, ее просьбу отклонили. И как на зло состав проживающих в нашей квартире через несколько дней увеличился, из Узбекистана к Джалоледдину приехала жена Гуля. Она была очень жизнерадостной и приветливой женщиной и имела обыкновение вытряхивать скатерть с балкона, как и многие домохозяйки, имеющие свой собственный дом с садиком. Но откуда ей было знать, что наши австрийские друзья этажом ниже любят по утрам чинно завтракать на балконе, любуясь видами Средиземного моря? И когда спокойным воскресным утром, на их прекрасно сервированный австрийский стол под веселые узбекские напевы опустилась туча оливковых косточек, крошек сыра, сигаретного пепла и пыли, высунувшиеся из балкона и увидевшие наверху совсем новое лицо австрийцы обомлели вконец. Это жизнерадостное лицо помахало им ручкой, и пропела: "Хеллооо"...

   Не знаю, что подумали австрийцы про нашу хату на этот раз, но с приездом Гули, наша жизнь заметно улучшилась. Нас уже вечером ожидал горячий ужин, хата была убрана, даже мерзкая собачка Бэмби на меня не так яростно рычала, когда я ее прогонял с кресла, чтобы сесть самому. Давид научил меня, что можно обходиться без швабры, когда хочешь, чтобы тебе уступили место. Просто для этого надо произнести несколько магических грузинских слов, типа "Чамо ди дзирс!", и все будет ОК. Так и случилось: мерзкая собачка Бэмби, изображающая из себя не преступную крепость, услышав эти слова из моих уст, сначала вытаращила глаза, как австриец этажом ниже, потом слезла с кресла и поплелась прочь. Обрадовавшись этому, я быстро выучил еще несколько таких слов как: "садари бурти!", "шени дедад!" и т.п., и жизнь начала налаживаться. Мы даже подумывали позвать сантехника, чтобы уберечь соседей – австрийцев от "желтых дождей", но тут Цисана объявила, что кто-то из соседей по утрам тащит свою мебель туда-сюда, чтобы помешать ей поспать! Наши доводы о том, что таскать мебель по квартире каждое утро под силу лишь культуристам, что никто этого не станет делать, чтобы только лишь Цисану разбудить, для этого достаточно палкой по балконным перилам постучат и т.д., ее не убедили. Она объявила, что будет подслушивать(!) все двери в доме (12 этажей), пока не найдет подлеца, а потом вывалит перед его дверью целое ведро какашек. Правда, она не объяснила, откуда она возьмет такое количество какашек, и поэтому мы посчитали это шуткой. Время показало, что мы недооценили решительность Цисаны…

   Через несколько дней я рано утром проснулся и отправился покупать сигареты. По возвращению обнаружил, что во всем доме отключен свет. Так как лифт не работал, я на ощупь пробирался в кромешной темноте (в подъезде не было окон) на 7-й этаж. Добрался до двери, засунул ключи в замок, но дверь не поддалась. Чтобы никого не разбудить, я старался не шуметь, и действовал тихо, но дверь осталась невозмутимой. Как-будто видела меня в первый раз. Я уже начал было злиться, но тут дверь сама собой отворилась, и в светлом проеме возникла фигура мужичка – австрийца. Я растерянно на него посмотрел, поняв, что ошибся этажом, начал было: "Э-э, пардон…", но он не дал мне договорить, с вежливо-грустной улыбкой сказал: "я, я, лихте проблемен…" ("да, проблемы со светом…"). Пока я поднимался на 7-й этаж, он дверь оставил открытой, дабы посветить мне. Дома я отогнал Бэмби, сел на ее место, закурил и начал смеяться. Пришла Цисана и спросила, что это я с раннего утра ржу? Я ей рассказал, что случилось. А когда она мне рассказала, что с ней произошло вчера, мой смех прекратился. Оказывается, Цисана все-таки решила отловить подлеца, который каждое утро тащит мебель по квартире, и отправилась подслушивать двери. А когда она приложившись ухом внимательно подслушивала дверь австрийцев, эта злополучная дверь опять отворилась, и Цисана упала внутрь! Не знаю, как она объяснила людям, что она там делала, но значение грустной улыбки австрийца я начал понимать: Типа, на завтрашний день, не примирившись с неудачей, от нас к ним явился более серьезный персонаж, (я), и под покровом темноты постарался открыть дверь…

   Далее этот позор нельзя было терпеть, и мы с Джалолом решили хоть как-то реабилитироваться в глазах соседей, и для этого первым делом вызвали сантехника. Думали, избавить от "желтых дождей", и хоть немножко исправить свой имидж в глазах бедных австрийцев. Как и полагается, сантехник не являлся несколько дней, после же пришел в самое неподходящее время, когда нас не было дома. Прослушав Гулю и Цисану, естественно, ничего не поняв, он с борзым видом направился к австрийцам, чтоб осмотреть их потолок. Австрийцы его не впустили, видимо решили, что это опять кое-кто из нас, на этот раз, переодевшись турецким сантехником, пытается пробраться в их квартиру. Обидевшийся сантехник вернулся к нам, почему-то разобрав четверть подвесного потолка(!), полез наверх. Не знаю, что он там искал, вместо того, чтобы заполнять щели силиконом на полу, но он и там не удержался и упал вниз, заодно зацепив ногой и разрушив еще часть подвесного потолка. После этого вконец обидевшийся сантехник ушел, и мы его больше никогда не видели. Видимо, душа сантехника тоже потемки, ибо никто из нас до сих пор не понимает смысл поступков загадочного пришельца. Может он своими действиями, хотел нам рассказать о Смысле Бытия? О том, как душа должна стремиться ввысь, и прекрасному? Хотелось бы ему сказать "спасибо" за ритуальный урок, но из-за его визита к нам мы вынуждены были раскошеливаться на ремонт подвесного потолка.

   Тем временем, видимо оценив просторы нашей фантазии, мужик-австриец решил с нами подружиться, или хотя бы познакомиться поближе. Через несколько дней после исчезновения таинственного сантехника, увидев нашу веселую троицу на автобусной остановке, он подъехал на своем красном BMW, и вежливо предложил подвести. Мы, естественно с радостью согласились. По дороге, он узнал, что мы классические музыканты, и надолго замолчал. Видимо, образ классического музыканта, и то, что он наблюдал воочию, никак не вязались между собой. После он спросил, почему же мы так далеко поселились, если работаем в другом конце города? Увидев наши косые взгляды, Давид объяснил, что, мол, здесь воздух хороший. Австриец опять замолчал. Видимо, никак не мог понять нашу странную логику. Он уехал со многими неразрешенными вопросами в голове. Но и у нас с Джалолом появился один вопрос: не пора ли нам вообще разделиться квартирами? И как-будто Господь услышал наши думы, потому, что вскоре на лазурных берегах на подмогу нам появился новый персонаж нашего рассказа – уроженец солнечной Украины Виталий Ефременков, наперевес со своим тромбоном. 

------------------------------------------
---------------------------------------

   Появление Виталика было как нельзя кстати.  Шел 1999-й год. Весна вступила в свои права. Ливни прекратились. Надо сказать, что зимние ливни в Анталии в том году были ужасными. Все улицы сразу же превращались в реки, так как дренажной системы почти не было. И мы всю зиму после базара с авоськами в руках форсировали эти реки, как советские войска Днепр, чтобы прокормить себя, Цисану и собачек после работы. А еще надо было доехать до другого конца города, вернее, доплыть. Мы с Джалолетдином все больше задумывались о переезде на другую "хату", и тут подвернулся Виталик, новый потенциальный жилец. Типичный представитель украинского народа, высокий, светлый, со своими шутками-прибаутками, типа: "быстро поднятая сигарета не считается упавшей", "весна пришла, крысы(девушки) повылезали, работы непочатый край!", "много жен, чужих, хороших!.. много ласковых имен!". Он быстро нашел с нами общий язык, как оказалось, он тоже ждал открытия Анталийского Государственного симфонического оркестра и зимовал в Бодруме(курортный город),  при этом выступая на дискотеках. Я сначала недоумевал, как можно играть на тромбоне на площадках, именующимися дискотеками, но вскоре убедился, что Виталику и не такое под силу.

   Сразу же после него появился еще один, почти мифический персонаж: пожилой скрипач из Ташкента Валерий Никифоров, по кличке "Батя". Этот огромный, седовласый человек был вечно навеселе, имел покладистый характер и ходил всюду в сопровождении хромого старика турка, которого представлял не иначе, как "мой шофер" или "мой адъютант". На самом деле турка звали Хасан-бей, он был пианист-самоучка, не знающий даже нот, все играл по слуху и на четыре четверти(даже вальсы), но это не мешало ему устраиваться самому и устраивать Батьку-Валеру на сезонную работу в отели. В результате, Валера жил припеваючи в течении восьми лет и на турецком языке знал только лишь несколько слов. Вот эти слова : "maaş" (зарплата), "yemek" (еда), "lazım" (нужно), "rakı" (местный алкогольный напиток), "merhaba" (привет), "mesela" (например), "lütfen" (пожалуйста). Остальное он договаривал на русском и ждал, чтобы его поняли.

    …Когда я зашел в секретариат оркестра, Валера сидел посреди комнаты на стуле, а замдиректора, женщина ростом в полтора метра, оживлённо крутилась вокруг этого стула, стараясь что-то ему объяснить, причем в этой позиции они были одинакового роста: она – стоя, он – сидя. Валера удивленно на нее смотрел, поворачивая голову, как танк Т-34, свою башню вокруг своей оси. Это продолжалось несколько минут(она прыгала, он смотрел), потом "Батя" вежливо открыл рот и сказал ей слово из своего магического запасника - "maaş"(зарплата). Потом добавил - "lütfen"(пожалуйста). Женщина поняла, видимо, с кем имеет дело, повернулась ко мне и сказала: "объясните ему, что "maaş" будет через месяц, а пока они будут жить в отеле." 

    Да, им повезло, "Батю" с Виталиком поместили в четырехзвездный отель. Что греха таить, мы им немножко завидовали, нам такое и не снилось. Но, человеческая натура такова, ему все мало. Так, через два дня Виталик стал возмущаться, дескать, почему в отеле по кабельному ТВ закодированы порноканалы. Услышав, что у нас дома не то, что кабельного ТВ, даже простого "телек"а нет (старый, купленный на базаре маленький давидовский телевизор с первых дней стоял у мамы в комнате, где его могли смотреть только Цисана и собачки), он успокоился и отправился мастерить декодер. Мы к этой затее отнеслись скептически, но, когда через день, "Батя" сообщил нам, что Виталик смастерил из отвертки, шнурков от ботинок, школьной резинки и кусочка бритвы декодер, стало понятно, что смекалка советского человека безгранична. 

   …Тем временем, пока Виталик смотрел свои порноканалы, "Батя" дебютировал на большой сцене. Постараюсь описать, как это происходило: Вечер, концертный центр, зрители, прожектора, оркестр уже на сцене, все ждут выхода дирижера. Вдруг,  вместо дирижера на сцене появился во всем своём великолепии Валера. Зрители, приняв его за дирижера, начали было аплодировать, но быстро перестали, ибо "Батя" начал на сцене искать свой стул. Так как он опоздал, работник сцены не поставил для него стул. Поняв это, Валера направился за кулисы искать себе сиденье. Видимо решив, что пора покончить с этим безобразием, сразу после него на сцену вышел дирижер. Скромно постояв под шквалом аплодисментов, он повернулся к оркестру и поднял палочку. Оркестранты подняли свои инструменты, зрители замерли в ожидании… В это время на сцене вновь появился "Батя". Почему-то, с высоко поднятым над головой стулом и начал бродить по сцене, как лось на опушке леса, искать свое место. Под яростное шипение и пшиканье оркестрантов, Валера наконец нашел свое место,  поставил стул и опять отправился  за кулисы. На этот раз за скрипкой. Дирижер так и стоял с поднятой палочкой. Когда "Батя" появился на сцене со скрипкой,  зрители, решив, что это заранее спланированная сценическая шутка, начали апплодировать. "Батя" сел, важно кивнул дирижеру, мол, можно начинать…

   После концерта, когда оркестранты возмущались, а приглашенный дирижер "обиженно" молчал, директриса оркестра İnci Özdil их успокаивала. Она в свое время училась в Петербурге и хорошо знала, с каким типом "yabancı" (чужеземец, иностранец) имеет дело.

   … Если в оркестре на нас смотрели как-то толерантно, дома дела обстояли не лучшим образом. Хотя мы и заплатили за воду, отремонтировали ванную, обстановка в доме ухудшилась. Две женщины – королева дома Цисана и жена Джалолетдина Гуля не могли ужиться вместе. Цисана объявила войну Гуле. Это случилось после того, как Цисана не смогла попасть шваброй по голове Гули, когда она выходила из туалета. Гуля увернулась и швабра проломила дверь. Споры об оплате ремонта туалетной двери не увенчались успехом, ибо Цисана заявляла о своей не причастности  к поломке, мол, если бы Гуля не увернулась, дверь была бы цела.

   За несколько месяцев проживания в этой квартире, мы приобрели скандальную известность в округе. Все старались от нашей компании держаться подальше, даже хозяйка квартиры, получая от нас квартплату, свою дверь держала на цепочке. Но мы боролись за свою репутацию и  со всеми приветливо здоровались. Особенно с австрийцами с нижнего этажа. В конце концов, наши усилия принесли свои плоды. Австрийцы успокоились, расслабились и даже начали парковать свою машину во дворе. Там, где обычно Давид выгуливал своих зверят. Через несколько дней, устав от баталий дома, мы с Давидом спустились во двор. Он с собачками, я за сигаретами. Прошло несколько минут, на балконе появилась Цисана и сказала Давиду что-то вроде: «Гар-гар-гар! Гоги-моги! Дэдэ могемхан!» Услышав это, Давид оставил собачек мне и побежал домой. Такого позора собачки не выдержали, подчиняться мне было ниже их достоинства, поэтому они вырвались и убежали вон. Я бросился за ними. Мы сделали несколько кругов вокруг дома, после чего они забились под новое красное BMW австрийцев. Сколько я ни уговаривал их выйти оттуда (вспомнил все знакомые грузинские слова) - в ответ они только недоверчиво рычали на меня из-под бензобака. Тогда, разозлившись, я достал здоровенную дубину и полез под машину. Собачки без раздумий приняли бой. Когда Давид появился, из-под машины раздавались стуки, крики, мат, свист, гавканье и всякие непристойные звуки. Поняв в чем дело, он достал другую палку и зашел с северной стороны. Твари решили не сдаваться и перешли на осадное положение. Не знаю, сколько бы это продолжалось, но всю военную кампанию разом остановили крики о помощи. Причем, на английском языке. Мы вылезли из-под качающегося из стороны в сторону BMW и увидели воющую пожилую австриячку на шестом этаже. Кажется, она думала, что мы разбираем их машину на запчасти. Мы вытащили свои палки из-под BMW и вежливо поздоровались. Сразу же после этого собачки выбежали на свет Божий и начали яростно тявкать на шестой этаж, при этом подпрыгивая от земли на 5 сантиметров.  Наверное, предупреждали женщину о том, что если она спуститься во двор, они ей покажут кузькину мать. Австриячка замолчала, в ужасе вытаращив на нас глаза. Больше они машину во дворе не парковали…

   … Было ясно, что в этой квартире нам уже делать нечего.

   Прошло несколько недель. В офисе по купле-продаже недвижимости сидел старик-ветеринар со своей женой (хозяева квартиры) и недоверчиво смотрел на будущих жильцов, "семью из Узбекистана". Их удивлял состав семьи, вернее его интернациональность. Муж с женой (Джалол и Гуля) были узбеками, их племянник (я) почему-то был азербайджанцем, а пожилой "друг семьи" ("Батя") оказался русским.

   Виталика мы хозяевам решили не показывать, дабы не вызывать лишних подозрений. Ибо он со своим ухарским видом и со странным для местного населения тромбоном не вызывал доверия. Да и в "узбекскую семью" его ни под каким видом не впихнуть бы...

   … Жена хозяина, недоверчиво посматривая в сторону "Бати",  спросила: "А друг вашей семьи тоже имеет работу, зарплату?" Они всё опасались, что мы не платежеспособны, и прекратим выплачивать квартплату через несколько месяцев. (Должен отметить, что она была немножко права в своих подозрениях, в Турции такое практикуется: семья въезжает в квартиру, через определенное время останавливает выплату, мотивируя это тем, что нет постоянной работы. Хозяева обращаются в суд. Суд затрудняется что-либо сделать, ибо в семье никто не получает государственную зарплату, не с кого вычитывать. Пока с помощью властей семью выселяют, проходит год, после чего семья вселяется в другую квартиру, и по новой. Так и живут в своем роде модерн-кочевничеством…Чем-то напоминает реалии Азербайджана начала девяностых, но мы отличаемся тем, что наших "вселившихся" уже никогда не удается выпихнуть с тех мест, где они "пустили корни".). Услышав магическое слово "maaş" (зарплата), упорно молчащий и делающий вид, что внимательно слушает, почтенный "друг семьи" вдруг весело закивал головой, выпятил грудь и распахнул пиджак перед хозяевами. Под пиджаком виднелась белая майка, на которой были написаны слова: "Antalya Devlet Senfoni Orkestrası" (Анталийский Государственный Симфонический оркестр). Хотя этот "тюремный" жест "Бати-Валеры" и удивил хозяев, они быстро успокоились, увидев у него на груди надпись "государственный". Люди в Турции больше верят государству, чем частному сектору. И это было нам на руку, так как мы все работали, типа в госучреждении. Правда, "на птичьих правах", но это никого не волновало, и мы через день получили ключи от "хаты"!

   Все мы ликовали: "Батя" и Виталий нашли себе жилье (к тому времени их "попросили" из отеля), мне с Джалолом уже не нужно было  на двух автобусах добираться до работы, Гуля избавилась от Цисаны, Цисана и собачки избавились от всех нас. Не ликовал только Давид. Он оставался в старой квартире и квартплату, которую мы делили на троих, ему нужно было платить уже одному…

   Ликование наше довольно быстро пошло на спад. Ибо квартира напоминала покинутую казарму времен гражданской войны. Железные решетки, известью побеленные стены, цементный пол (даже в ванной комнате). Находилось это жилье, мягко скажем, не в элитном районе города, где люди имели обыкновение ставить стулья перед своими дверями на улице, сидеть и, часами грызя семечки, болтать не о чем, посматривая при этом на прохожих.

   В первый же день нашего переезда эти "зрители" увидели необычного прохожего. Вернее прохожего с необычным грузом. Это был Джалолетдин. Он тащил на себе здоровенный чугунный чан, похожий на колокол с малых кремлевских башен.  Джалолетдин пыхтел, кряхтел, чан был тяжелым, как якорь "Титаника", и наблюдавшие люди пожалев его спросили, зачем тебе, мол, милый человек, сей предмет, и для чего он нужен? Джалолетдин объяснил неучам, что этот предмет есть казан для приготовления узбекского плова, что он сам узбек, и у узбеков есть такой обычай – каждую неделю дома готовить узбекский плов. Неучи не угомонились и спросили, а нельзя ли этот самый узбекский плов готовить в кастрюлях меньших размеров, на что Джалолетдин даже не соблаговолил ответить и потащил свою ношу на второй этаж. Мы с "Батей" бережно приняли ритуальный казан, в котором при желании можно было сварить даже барана, и поволокли его на балкон. Для нескольких сотен отборных племенных тараканов, проживающих в нашей квартире, этот казан сразу же стал чем-то вроде Стадиона Ручных Игр, где они вечно бегали по кругу, прыгали с высоты и кувыркались.

   Да, наша новая квартира не шла ни в какое сравнение со старой: там – мрамор и паркет, тут  – цемент  и лохмотья линолеума, там – подвесные потолки, тут – известью побеленные стены,  там камин в салоне, тут – железные решетки, там – вид на море, тут – на убогую улочку с вечно сидящими перед дверьми аборигенами. Но одна деталь обихода мне в особенности не давала покоя. Этой деталью был унитаз. Вернее его отсутствие. Дело в том, что институт унитаза в низкопробных турецких домах не практикуется. Вместо него стоит "клозет алла турка". Это такое устройство, где во время "деликатного акта" не сидишь, а принимаешь "позу орла". Так как я с детских лет не люблю орлов и всякую пернатую живность, я начал яростно нападать на "клозет алла турка", пламенными речами предлагая заменить его на "клозет алла франка" (унитаз). Свою речь я подкреплял фактами из биографии Нерона и пунктами из устава караульной службы израильской армии. Там, дескать, разрешается даже постеры с голой женщиной в туалетах вешать.

   Конечно, я привирал немного на этот счет, но по другому расшевелить "братву" отстегнуть из "общака" деньги на унитаз было невозможно. Тем более, что казначеем был выбран общим голосованием на кухне Джалол. Хотя, этот педантичный отец трех дочерей и скрупулезно подсчитывал, кто сколько съел апельсинов, но после его прихода к "казначейству" дома все стало налаживаться в финансовом отношении. Все в начале месяца "скидывались" в общую казну, откуда оплачивали долги  за квартиру и расходы на базар. По видимому, и у "братвы" тоже накопилось немало претензий к пернатым хищникам, потому как после нескольких дней пламенных выступлений, вечером после работы я их всех увидел дома перед туалетом. Увидев меня, они построились, спели какой-то марш, и с почестями повели меня к туалету. На двери висел плакат со словами: «С новоунитазием, дорогой Самир!!!». Дверь распахнулась, и я увидел большой, белый, сверкающий… унитаз. Это гениальное творение человеческой мысли возвышалось передо мной, как королевский трон в зале аудиенций. А на противоположной стене, это была явно инициатива Виталика, висел постер с голой дамочкой…

   Вопреки ожиданиям, унитаз не придал квартире презентабельный вид. Нас было уже пятеро. Вместо уехавшей домой Гули к нам присоединился еще один кадр из Узбекистана – Гани Шарипов, виолончелист. Его тоже приняли в оркестр и "определили" к нам. Он влился в нашу шумную компанию "yabancı", получал свою почасовую оплату, и стал ждать вместе со всеми "kadro" (штат, вакантное место в госучреждениях). И вот все впятером ходили по квартире в обуви и не спешили убирать за собой посуду, ожидая появления Давида. Он часто заходил, иногда ночевал на огромной постели "Бати", похожей на лежбище медведя, и не отказывался  мыть грязную посуду, собравшуюся за неделю, за что и получил кличку "сын полка". Но однажды  терпение Виталика лопнуло. На кухонном собрании он внес предложение о дежурствах по квартире. Типа казарменного дневального, который будет ответственен за чистоту и порядок. Мотивировал он это тем, что к нему должна приехать невеста Лена из Украины, а выглядеть перед ней свиньей до свадьбы как-то неудобно.

   Мы немного опешили, ибо к нему уже ходила одна Лена. Эта Лена каждую неделю стригла "Батю" посреди салона огромными ножницами, дабы предать ему презентабельный вид, после очередного его "похода за макаронами" ("Батю" нельзя было по вечерам посылать куда-либо или за чем-либо. Он приползал на четвереньках через час, сoвершенно не помня, за чем же его посылали. Так, однажды мы его прождали, подыхая с голоду целых полтора часа, после чего он вполз домой с одиннадцатью буханками хлеба вместо обещанных двух пачек макарон).

– Как, и невесту Леной зовут?– поинтересовался было Джалолетдин, как его перебил недоумевающий  "Батя".
– Постой, постой, а с этой Леной как? Ее же, это самое, фотография над твоей кроватью висит?!
– Ну, "Батя", ты даешь! Снимаем одну фотографию, вешаем другую! А когда уедет через неделю, повешу обратно.
– Ну ты… Это самое… Да в наше время…

   Предложение Виталика было принято, и скоро на кухне висел график дежурств.

   Хотя этот график и сделал квартиру почище, но и упорядочил график наводнений, которые устраивал "Батя" во время своих дежурств. Он просто выливал на пол 8-9 ведер воды, после чего принимался гнать эту массу шваброй вверх-вниз по коридору. Во время этой миссии он никого не подпускал близко к болоту, именуемым коридором и вякал на каждого, кто приближался на расстояние пушечного выстрела. Обычно после его уборок требовалась еще одна уборка.

   Каждый привносил что-то свое, кто-то притащил полочки для обуви, я первым делом сорвал со стены позорный постер с голой бабой, квартира начала, типа, облагораживаться.  И все же, когда приехала Лена, невеста Виталия, она не смогла в первые секунды скрыть свою досаду от убожества нашего жилища. Эта, потрясающая своей красотой девушка, стояла посреди квартиры, озираясь по сторонам и напоминала мне камень  Swarovski, попавший в авгиевы конюшни.

   Удивившись – что же нашла такая красавица в Виталике – узбеки отправились готовить плов, предварительно разогнав из казана пляшущих там лезгинку тараканов. Все предвещало прекрасный ужин без матерщины и в компании приятной гостьи. Даже "Батя" вел себя по-джентельменски: он после очередного "похода за макаронами", заметив в доме прелестную особу, галантно подошел, и стерев сопли, важно представился, спросил с кем имеет честь, и начал расплываться в комплиментах. Все бы хорошо, но он забывал через пятнадцать минут о чем речь, заново представлялся, спрашивал с кем имеет честь, и все заново… Так продолжалось два часа, пока узбеки готовили плов. Время от времени к Лене подкатывал Виталик, мурлыкающе предлагал ей пойти в его комнату, дабы посмотреть, как там висит ее фотография (фото он повесил за час до ее приезда, предварительно спрятав другое). Так как в комнате Виталия кроме фотографии и постели ничего не было, девушка упорно отказывалась туда идти. Виталик откатывал, и "Батя" заново спрашивал, с кем же он имеет честь беседовать.

   В это время, как назло, зашел в гости неприятный субъект, скрипач Миша Махмудов, по кличке "Ленин". Ему было около пятидесяти и был он недавно уволен из Билькентского университета за мелкое воровство в супермаркете, а теперь искал работу. У него был отменный нюх, и он знал куда и когда являться. Делать было нечего, "Ленина" пригласили на ужин.

   При Лене все вели себя вежливо, и вот через полчаса Махмудов, выпив несколько кружек коньяка, поев знаменитого узбекского плова, неправильно меня понял и начал нести полную околесицу про азербайджанцев. Я остановил его свободную "импровизацию" и вежливо предложил ему "фильтровать" свой  "базар". Он вежливо отказался. Тогда, я вежливо предложил ему выйти поговорить (о погоде, естественно). Он вежливо предложил мне идти самому(и подальше). Все это время я вежливо пытался до него дотянуться, а "братва" меня вежливо удерживала. В конце концов, Гани решил покончить с этой джентльменской дискуссией и попросил (вежливо) слово. Под его председательством началась "разборка базара". Всю эту "полемику ученых мужей" с искренним недоумением наблюдала "Прекрасная Елена",  широко раскрыв свои голубые, похожие на фары "Peugeot 407", глаза. А "Парис", то бишь Виталик, в это время  с пеной у рта вежливо разглагольствовал на такую философскую тему, как нельзя  путать палец с "чем-то" еще. Через полчаса оживленных дискуссий, во время которых я не раз предлагал Махмудову все-таки выйти и обсудить погодные условия, был вынесен вердикт: "Ленин" не прав.

   Не знаю, как подействовал этот вердикт на Лену, но через несколько недель после возвращения на Украину, она скоропостижно вышла замуж за японского бизнесмена, который подарил ей сразу две квартиры, одну в Японии, другую на Украине. 
--------------------------------------------------------
-------------------------------------------------------

   ...Партия тромбона была не из легких,  и местные тромбонисты, в составе полутора человек,  разбежались как бильярдные шарики. Так как речь шла о симфонической сказке русского композитора  С. Прокофьева "Петя и Волк", дирижер Инджи Оздил (İnci Özdil) решила дать сольную партию украинцу. Типа, он лучше выдаст характер. Виталик не подкачал, после концерта все ходили под впечатлением его "канонады". Все, даже администрация. И все-таки, даже под "впечатлением" они не переставали "сокрушаться", что у Виталика нет консерваторского образования!  И, как жаль, что из-за этого на "kadro"(штатное место) он вряд ли попадёт. А кто будет в дальнейшем играть такие партии на тромбоне, они не задумывались.

   Действительно, Виталик имел только диплом музыкального училища. Когда я спросил, почему же он не поступал в консерваторию, он рассказал мне такую историю: в те далекие солнечные времена нашей юности, когда все мы жили как разнокалиберные кильки в теплой бочке под названием Советский Союз, один веселый парень из Украины решил отметить свой предпоследний, седьмой экзамен в консерваторию.("Почему же так много?" –  спросите Вы, – "в другие Вузы – после трех экзаменов – получай студенческий!"  А вот так, дорогой читатель!  В консерваторию поступать – это вам не грецкие орехи щелкать, восемь экзаменов на стол, пожалуйста!) Так вот, этот веселый парень бурно "отметил" свой седьмой экзамен со своим не менее веселым приятелем. А на утро их разбудило осуждающее щебетание птиц. Сначала они, пробуждаясь от вязкого сна, были заняты задаванием друг другу "ритуальных" вопросов типа: "Э! А что вчера было?!", и поэтому ничего не поняли. Позже до них дошло значение осуждающего щебетания. Птицы, сидевшие на ветках за окном, качали головками и говорили: "Чик-чирик! Ай-яй-яй! Двенадцать часов дня! Пролетел ты паренек, как фанера над Парижем! Не видать тебе парень, консерватории, как своих ушей!" Веселый парень просто-напросто опоздал на восьмой, заключительный экзамен.  Естественно, героем этой сказки был Виталий.

   Отсутствие консерваторского диплома делало Виталия аутсайдером в списке претендентов на "kadro". И это в то время, когда я несколько месяцев уже докучал дирижерше своими приставаниями типа: "а когда Вы думаете включить меня в список солистов? А давайте сыграем Es-Dur-ный Листа (фортепианный концерт №1)? А может Des-Dur Прокофьева (фортепианный концерт Ре-бемоль мажор)?" На такие "домогательства" с моей стороны она отвечала, мол нет тромбонистов, не каждый сыграет… А тут же рядом ходил Виталик, который мог дать любому местному тромбонисту фору и ждал решения своей участи.

   Но вскоре я "повзрослел" и начал понимать, в чем дело. Дело было не в трудности тромбоновых соло (в конце концов Прокофьевские тромбоновские партии не идут ни в какое сравнение с "апокалиптическими" соло в "Тангейзере»" ("Tannhäuser") Рихарда Вагнера),  а в том, что турецкие музыкальные чиновники не хотели признавать бесспорное преимущество советской музыкальной школы,  так называемого "эколь совьетик". Типа, как это так, "значит, какой-то русский (под этим словом подразумевается вся советская рать) "yabancı", приехавший без гроша, ждущий зарплаты, как манны небесной, позабыв о благодарности, еще и собирается солировать перед нами?! Да еще гонорары в тройном размере?" (Зарубежным солистам государство в Турции выплачивает гонорары в тройном размере, нежели местным, но, желательно, чтобы солисты были из Европы или Америки, а не из СНГ. Эта часть закона, конечно, не писанная). В то время, как местных кадров, подучившихся "в Парижах", или за океаном и локомотивом на сцену не потащишь. А когда и вытащишь, они начинают играть полудетские концерты Моцарта, Ридинга, и.т.д., после чего, возомнивши невесть что, на афишах и брошюрах требуют объявлять себя только как "всемирно известного" такого-то. Ни разу за девять лет прибывания в Турции я не услышал такие произведения, как Второй скрипичный концерт Паганини со знаменитой "Кампанеллой", или фортепианный "Променад-концерт", виолончельный "Симфоник-кончертант" Прокофьева в исполнении турецких солистов.

   В результате нежелания видеть на сцене "советских" (среди них еще и просачиваются наглые "азери"), и неумением играть самим, в концертной жизни Анталии часто появлялись "солистчики" среднего пошиба, но зато из Европы. Так, однажды засияла "новая звезда" из Австрии - Кристофер Гзажа-Загер (Christopher Czaja-Sager). Разрекламированный как ученик А. Бренделя и "всемирно известный интерпретатор Баха", Гзажа-Загер собирался играть баховский же концерт f-moll (фа минор). Я обрадовался, было, приготовился соприкоснуться со строго-академической музыкой барокко, как на сцене появился Дед Мороз…(!). Вернее, Санта Клаус, если учитывать, что перед нами были европейцы. Дело шло к Новому Году, и, оказалось, друг солиста, приехавший с ним, решил поздравить его прямо на сцене. Мы немного опешили: зачем было эту почти "семейную сцену" разыгрывать в концертном зале, перед зрителями? Как будто засмущавшийся солист, получив свои подарки, наконец сел за рояль. И мы, вместо великой, почти абстрактной музыки Баха, услышали сахарно-слащавые интонации Шопена. То есть, он играл Баха, но так, будто этот Великий муж переместился из семнадцатого века в девятнадцатый, стал приторным напомаженным мальчиком, влюбившимся в Жорж Санд, и теперь мечтающем только о том, как бы взявшись за руки, убежать за горизонт, к закату солнца, и там всматриваться в ее глаза, причем долго-долго. Такая кощунственная интерпретация возмутила даже видавшего виды на ресторанных сценах Давида, и он предположил, что перед нами – "голубые".

   Но, вернемся в наш бренный музыкальный мир. Наши с Давидом "домогательства" насчет концертов с оркестром однажды дали свои плоды. Нас – Джалола, Давида и меня вызвали к директрисе Инджи-ханум.  Там сидел весьма противный персонаж, бухгалтер Ильяс Чопур (İlyas Çopur). Оказалось, эту "офисную крысу" посетила "гениальная" идея: раз мы, "yabancı", хотим солировать, и государство выплачивает иностранцам в три раза больше, а остальные оркестранты нуждаются в деньгах, сидят на дотации мэрии и ждут кадро, так быть посему: пусть "yabancı" солируют с оркестром, а выплаченные государством деньги пойдут "на нужды оркестрантов". Так сказать, Богу – богово, а кесарю – кесарево. Нам он собирался выплатить около трети гонорара.  Весь оркестр аплодировал этой идее, они всегда говорили, что между нами разница "только в паспортах". А тут и солировать нужно, и "материальный интерес" есть. Ну, "йабанчи" пусть пашут, они для этого и здесь. Яростное выступление Джалолетдина о том, что он отец трех дочерей, всегда играл на вторых скрипках в опере, что "имел награды при Керенском", что это огромный стресс, не дало никаких результатов. Ильяс Чопур не поднял ставку больше, чем треть гонорара (позже этот тип стал директором Анталийского Симфонического Оркестра, а спустя некоторое время – директором управления Культуры Анталийской Мэрии).

   Делать было нечего, надо было играть. Не ударить в грязь лицом, так сказать. Тем более, что "высокое доверие" было оказано только нам троим. "Батя" и Виталик остались "по бокам". Мой "бред сивой кобылы" насчет концертов Листа и Прокофьева был отклонен сразу же. Предложили  не выпендриваться шибко и играть "как все нормальнее люди" что-то для камерного состава. Остановили выбор на f-moll-ном концерте Баха (BWV 1056). Насквозь пропитанная цыганщиной и ресторанными импровизациями душа Давида "не вынесла позора мелочных обид", и остановила свой выбор на "Испанском танце" Мануеля Де Фалья. Играть барокко, видимо было ниже его поэтически-возвышенного достоинства. Самое мучительное выпало на долю Джалола.

   Его проблема была в другом, не что играть, как у нас, а играть ли(!) вообще. Дело в том, что последний раз Джалол выступал сольно двадцать лет назад, на своем выпускном. А последующие двадцать лет просидел в оперной оркестровой яме. На вторых скрипках. Теперь же ему предстояло выбираться из ямы на центр сцены и "гордо заявить о себе". Да в сопровождении оркестра! Он думал несколько дней и хотел, было отказаться, но мы с Давидом напали на него и строго предложили "не позорить державу". Наши словесные "пинки под зад" и мой аргумент, что никогда у него не было и впредь не будет такой возможности, и что в преклонном возрасте ему нечего будет рассказывать своим внукам, видимо на него подействовали. Он выбрал скрипичный концерт G-Dur А.Вивальди.

   Все мы выступали в разное время, с интервалом в три-четыре недели. В программе моего концерта было обозначено "Азербайджан", у Джалола – "Узбекистан", Давид был представлен как "солист с Кипра". Видимо, администрации надоело выставлять солистов из СССР.

   …До сих пор помню выражение полумистического ужаса на лице Джалолетдина за несколько минут до выхода на сцену. "Солист с Кипра" уже сидел в составе оркестра на сцене, я же был за кулисами и подбадривал Джалола словами о том, что хватит быть "оркестровой крысой", что "Родина-Мать зовет" и.т.п. Джалолетдин весь трясся и вглядывался в зияющую прожекторами темноту зала, как лягушка-царевна в рот анаконды.

   С тех пор прошло много лет, и однажды Джалол признался мне, что до сих пор, когда пропустит рюмочку-другую, он просматривает запись своего выступления со слезами на глазах, и, если бы не наши "пинки под зад", он никогда не отважился бы на это…

   Тем временем, пока мы на сцене "проливали кровь за Родину", "Батя" осваивал близлежащие базары. Узнавал, что где "плохо лежит", то бишь дешевле стоит. То, что он приносил с базара, тщательно контролировал казначей "общака" Джалол и добровольный народный дружинник Виталий. Потому что "Батя" мог купить всякие отбросы, мотивируя тем, что было дешево. Но, однажды поздней весной оказалось, что контролировать надо и его "форму одежды". Как и полагалось коренастому русскому "моржу", "Бате" вечно было жарко, и он постоянно ходил по  квартире полуголым, и не только по квартире, но и по балкону тоже. Видите ли, ему обязательно было курить на балконе в "пляжном костюме". И, вечно сидящие перед своими домишками жены туземцев-соседей, при виде его могучего торса, седых волос и микроскопических трусиков-плавок, сразу же разбегались. Вместо них выходили туземцы и свистом и криками загоняли "Батю" в дом, как мустанга в стойло. Потом, недели через две, они пожаловались нам, потребовали принять меры. Мы объяснили "Бате", что на этой улочке не следует позировать, как Иван Поддубный в цирке, и попросили купить себе шорты. Прошло несколько дней, я опять увидел соседей, что-то рассказывающих Джалолу под хихиканье своих жен,  наглухо закрытых косынками. Когда вечером все собрались на кухне, Джалолетдин флегматично-спокойно спросил:
– Валера, ты в чем сегодня ходил на базар?
– В шортах, новых! А что?
– Ну-ка покажи…
Валера нам показал новые "семейные" трусы строго покроя, в простонародье именуемые "боксерами".
Виталик:
– Хе-хе… И ты целый день в них ходил по городу? Это же трусы…
"Батя" возмутился:
– Какие трусы!? Да это самое… Ты знаешь, сколько они стоят?!
В отличие от других, Гани, проявив заботу о друге, тепло спросил:
– Они хоть за это на базаре тебе скидку делали?

   Было понятно, что "Батю", без "охраны" выпускать не следует, и эту миссию взял на себя Виталик. Они всюду ходили вместе, после чего население нашего района стало их называть не иначе как "отец и сын".

   Вообще-то, население нашего района и соседи к нам относились вполне лояльно, если не считать двух вызовов наряда полиции во время наших пирушек и жалоб хозяину квартиры. Хотя, соседей тоже можно было понять, наши "торжества" длились до трех часов ночи, а по численности и многонациональности участников напоминали строительство мифологической Вавилонской Башни. Мы снискали добрую славу в округе. К нам приходили все: знакомые и не знакомые, кто за советом и добрым словом, кто за крышей над головой, кто-то убегал от мамы, кто от кредиторов, кто-то искал работу, кто был выгнан… И все знали, что их  примут, выслушают и помогут добрым словом. В основном эти добрые советы давал "Батя", к нему ехали даже из других городов, в результате чего наша квартира постепенно превращалась в проходной двор.

   И вот сосед с нижнего этажа, Ахмед-бей, тоже решил познакомиться с нами поближе. Он сблизился с Джалолом (они были почти одного возраста) и подолгу беседовал с ним. Позже, когда мы его позвали поужинать с нами, он явился в сопровождении трех женщин. Одна из них была старухой, другая в летах, третья – юная. Я сначала подумал, что это его мать, жена и дочь. После выяснилось, что это были его жена и две дочери. Старуха, которая выглядела как мать Ахмед-бея,  оказалась его женой, причем была моложе него на несколько лет. 

   Вообще-то, в семьях средней и нижней прослойки турецкого общества имеется такая закономерность, женщины стареют с космической скоростью. Думаю, виной тому стиль жизни и образ мышления, чрезмерная эмансипация, склонность к мясному пикниковому обжорству и курению. Мужчины же, до семейных пут, себя ставят как мачо, убиваются и стреляются из-за девушек (как будто перед ними последние экземпляры женщин на свете), а после "замужества"(именно!) постепенно становятся подкаблучниками. Всю внешнюю и внутреннюю политику семьи направляют женщины – покупать это или то, дружить с теми-то, ехать туда-то. Однажды основатель Анталийской Государственной Консерватории профессор Энгин Санса признался: "мы создали Турецкий Государственный Квартет только потому, что наши жены дружили. Если жены не дружат, даже гос- квартет распадется!" Дело доходит до того, что директора советуются с женами, брать ли такого-то на работу в госучреждение, а бизнесмены спрашивают разрешения на финансирование того или иного проекта. Так, недавно была отклонена просьба Средиземноморского университета о финансировании строительства нового здания Анталийской Консерватории – происламски настроенные жены не разрешили мужьям "строить рассадник европейского зла".

   Так или иначе, Ахмед-бей был не плохим человеком, и подал нам  идею купить холодильник. На дворе стояло лето, и на балконе продукты держать уже было нельзя, тем более, что там часами сидел Виталик и водяной струей из брызгалки мешал интимной жизни петухам и курицам, обитающим в соседском дворике. Холодильник мы купили, естественно на базаре, и впятером потащили его к нам. Соседи уже привыкли, что мы время от времени что-то тащим: арбузы, велосипед, полуживого "Батю", чугунный чан, телевизор, но на этот раз в операции участвовал весь "личный состав", и они, видя серьезность предприятия, решили помочь. Естественно, не делом, а словом. "Э-э! Не так! Держи снизу!" Несмотря на то, что мы несколько раз роняли холодильник на лестнице, он заработал, а после этого, Ахмед-бей у нас чувствовал себя как дома. Никогда не думал, что мужчина может быть таким любопытным, он лез во все шкафы, интересовался деталями, заглядывал в кастрюли, в туалет. И мало того, давал всякие советы: как жить, как себя вести и.т.д. А когда начал нас учить еще и музыке, Джалолетдин, ухмыляясь, спросил:
– Ахмед-бей, у тебя какое образование?
Тот с гордостью:
– Восемь классов! А что?
– А у меня образование высшее, по-твоему сказать – шестнадцать классов. И ты нас учить собираешься?
– Да? А что, музыке надо столько учиться? 
– А ты что думал? А вот у него, – показал на меня, – еще и аспирантура. По-твоему – восемнадцать  классов.
Помолчав минуту (видимо он думал, что музыкант – это что-то вроде официанта), сосед спросил:
– А что, вашим государствам специалисты не нужны?

   …Видимо после этого разговора, они нас немного зауважали, ибо однажды, во время очередной посиделки семьи Ахмед-бея у нас (в турецких семьях принято, ходить друг к другу в гости и сидеть по восемь-десять часов, и даже тогда, когда слова кончаются, они просто сидят и смотрят друг на друга), его старшая дочь, похожая на Медузу Горгону, прямо обратилась к Джалолетдину:
– Хватит тебе так жить! Вот возьми меня  в жены и увидишь, как заживешь!
Джалол вежливо отказался, мотивируя это тем, что у него уже есть жена и даже трое дочерей. "Горгона" явно удивилась, что между ними пятнадцатилетняя разница в возрасте, и с разочарованием повернулась ко мне. Я поперхнулся и сразу же сказал, что обожаю холостяцкий образ жизни и всегда мечтал так жить! 

   Вскоре "Батя" влюбился. Безнадежно. Он был уже дважды женат, и на этот раз влюбился в молодую девушку, которая месяцами отдыхала в отеле, где он играл. Нам уже надоело каждый вечер слушать его рассказы о том, как они ходили по пляжу, как она впервые назвала его "Валерочкой" и какой у нее мобильный телефон. В те годы "мобильник"  действительно был в диковинку. "Батя" летал в облаках, и это в то время, когда в него была влюблена одна богатая старушка. Она всюду ходила за ним, посещала концерты, вечера, коктейли, где мы бывали, была знакома со всеми нами. Она говорила нам: "мне от него ничего не нужно, у меня все есть. Нужен только он, мой милый медведь". Но ""Батя" обходил ее, как племенной бык мясокомбинат, за километр. А иногда даже прятался самым бесстыдным образом. Мы говорили, что девушка ему не пара, советовали не позориться, взять в жены старушку, осчастливить ее, дескать, Господь все видит, авось на том свете ему это зачтется. Валера и слышать об этом не хотел. Но время показало, что мы были правы. Девушка из отеля его "отшила", она оказалось содержанкой одного богача, а "Батя" был для нее просто большой игрушкой. Валера сильно переживал, и как всегда, его переживания для нас вышли боком. Он являлся ночью, приняв душ, забывал закрыть кран, включал по всей квартире свет и не выключив, засыпал. Свет горел, и вода текла до утра. И так продолжалось целый месяц. В конце месяца, увидев счет за электричество и воду, мы созвали экстренный совет "общака". Слово взял Виталик:
– Не будем показывать пальцем(хотя, это "Батя"), но кое-кто из нас…
Валера в тот день был обвинен в растрачивании средств "общака", и был "приговорен" к выплате определенной части суммы самостоятельно.

   Амурные похождения Валеры натолкнули меня на размышления о влиянии мобильных телефонов на сознание масс. Ведь Валера, если и рассказывал о своей избраннице полчаса, то десять минут из них уходили на описание телефона или на то, что она делала с этим телефоном.

   В те года у меня еще свежи были воспоминания о том, как себя вели в 1996-1997 годах обладатели первых "мобильников" у нас в Баку(уверен, что и в других республиках ситуация была идентичная). Эти люди целый день держали свои телефоны в правой руке (даже когда ходили в туалет), причем размахивали ими, чтобы всем было видно. Парни, идущие на свидание с девушками, обязательно старались выклянчить у друзей "мобилу", часто не работающую даже,  для того только чтобы повысить в глазах прекрасного пола свой  статус. А девушки сильнее прижимались к своим ухажерам, победоносно и свысока взирая на своих подруг, дескать, вот какая у меня "каменная стена" со связями! Телефоны почти никогда не звонили, ибо они не были предназначены для общения, а были чем-то вроде символа отличия, как жезл фараона Рамзеса. А когда телефоны все-таки звонили, обладатель с ума сходил: он по центру улицы ходил кругами, размахивал руками, орал на весь квартал, дабы все увидели, как он разговаривает по "мобильнику". Дать бы им волю – остановили бы и трафик. Девушки часто прикрепляли телефоны клавиатурой наружу к поясу(ремню) и походили на кассовый аппарат. И, при всем при этом,  пресловутые "мобильники" имели большой вес, огромные размеры и были похожи на полено Папы Карло, из которого после он смастерил Буратино.

   Хотя в Турции такого ажиотажа в 1999 году не наблюдалось, но под впечатлением "батиных" рассказов, я решил купить мобильный телефон. Да и дирекция не раз намекала на то, что пора бы установить постоянную связь с нашей "хатой", которая являлась почти филиалом Симфонического Оркестра.

   Телефон Nokia-3110 сразу же стал самой дорогой вещью и объектом пристального внимания всей квартиры. Каждый раз, когда он звонил, все сбегались и разглядывали его с благоговением, как индейцы-краснокожие  лошадь Христофора Колумба. "Атомная бомба заработала!" – комментировала Гуля, жена Джалола. С особенно пристальным интересом наблюдал за телефоном Виталик. По его мрачно-прищурившимся глазам можно было догадаться, что он затеял неладное.  У него под рукой уже был длинный шнур, найденный в мусорном баке, узбекский чугунный чан и подставка от "батиного" вентилятора. Для изготовления спутниковой антенны не хватало только приемника, в который мог бы превратиться мой телефон. Я несколько раз отгонял его,  когда он подкрадывался к телефону, как крокодил к туше антилопы, но однажды, когда меня не было дома, он все-таки завладел им. Так как он не был гением в области теории случайных цифр, раскрыть с трех раз PIN-код ему не удалось, сим-карта заблокировалась, и телефон начал запрашивать PUK-код. Когда я пришел домой, он уже в третий  – последний раз собирался ввести наугад PUK-код.  Заорав, я "наехал" на него как танк, и начал искать карточку с кодами, по ходу дела объясняя, что после третьего неудачного введения PUK-кода, сим-карта самоуничтожается! Виталий по всей "хате" ходил за мной и виновато талдычил:

– Самир, ну, извини да, меня! Ну, тварь да, я…
Услышав  слово "самоуничтожается" и неверно истолковав его, "Батя" возмутился:
– Как, это самое, "самоуничтожается"?! Ты что это, такие опасные вещи домой приносишь?  

   Итак, мой дорогой Читатель, не злоупотребляя Вашим терпением, хочу заметить, что подобные курьезные ситуации в нашей жизни случались довольно часто, и каждый из нас реагировал на них по-своему, ибо каждый из нас был носителем менталитета своего, определенного культурного ареала.

   Хочу еще заметить, напоследок, что наша веселая "хата" продержалась до 2000 года, когда во главу Анталийского Симфонического Оркестра был поставлен знаменитый турецкий дирижер Гюрер Айкал (Gürer Aykal), который славился своей, почти органической неприязнью к "йабанчи" (иностранцам). В течение месяца все мы были уволены и остались без средств к существованию и без юридического права на пребывания в стране. Но так как "советские люди не сдаются", и в воздухе упорно витали слухи об открытии в скором времени Оперного Театра, мы решили, "перегруппировавшись", дождаться этого события и снова попытать счастье.

   Итак, на горизонте засияла новая заря – Анталийский Государственный Театр Оперы и Балета. Но это уже совсем другая история…

НЕВОЛьНОЕ ИЗРЕЧЕНИЕ ЗНАМЕНИТОЙ ПИАНИСТКИ

   

    Сегодня по “Меzzo” слушал Листовскую фортепианную  транскрипцию  Пятой Симфонии Бетховена. Музыка сама по себе гениальная, даже я бы сказал, культовая. Но, хоть убейте, на фортепиано не звучит! Никакие листовские пассажи и фактура, левые педали, "туше", "прослушать звук", "гореть изнутри", и т. п. не хиляют. Ну, не получается передать тембровую окраску инструментов, гнусавый фагот в левой руке хоть как-то можно изобразить, но флейту от кларнета отделить - это явно не фортепианное дело. Поэтому, играть всю симфонию на фортепиано, да ещё на концерте, мне кажется лишним и немножко ненужным трудом. Я бы сам с удовольствием сыграл бы эту вещь (особенно 1-ю и 3-ю часть), но полученный результат по сравнению с потраченным трудом мне кажется очень незначительным. Ну, разве что если на рецитале, посвящённым транскрипциям и парафразам Листа, среди прочих оркестровых обработок. Думаю, в XIX веке это было уместно, напр., ради популяризации бетховенских произведений, но сейчас, когда всё сочинение давно на слуху, и ты сидишь, да с умным видом слушаешь, как пианист надрываясь изображает тромбон... Это как то, не актуально.

    Помню, года три назад, на конкурсе "Pera Piano" в Стамбуле, мой итальянский товарищь  Aldo Ragone, так сказать, рыцарь клавиатуры и нотоносца, на своём обязательном рецитале членов жюри, битый час исполнял эту вещь. Играл старательно и прилично, но было скучно, да и жалко было его усилий. Где-то в третьей части мне надоело, и я решил улизнуть, чтобы покурить. Члены жюри сидели на возвышении, которое вибрировало, когда по ней ходили. И вот, когда я нагнувшись, проходил рядом с мирно спавшей в своем кресле знаменитой скрябинисткой Маргаритой Фёдоровой (ей тогда было за девяноста), она от вибрации резко проснулась. А итальянец в это время изо всех сил выделывал октавные пассажи левой рукой. И бедная Маргарита Алексеевна широко раскрыв глаза (она меня не видела) в ужасе прошептала:" Земля сотрясается!" Подумала на итальянца, видимо. Вдвое согнувшись со смеху, я еле добрался до дверей зала.

    По-моему, сама того не зная, она (мир её праху) сформулировала  суть транскрипций симфоний для фортепиано: Ненужное сотрясение земли и воздуха. Симфонию всё-таки должен исполнять симфонический оркестр.